Моя Вселенная

      …Как же хорошо! Мирчо потёрся носом о тёплую, благоухающую шкурку и прижался плотнее к боку своей мягкой «грелки». Открыл глаза и потянулся. В мешке было очень тепло, хоть и тесно. Погладив ладонью горячего сфинкса, тихо спящего рядом, он беззастенчиво закинул на него ногу. Вообще, тот, первый, приход от непеты был куда мощнее. Сейчас Мирону не хотелось петь и плясать, не хотелось даже вылезать из уютной «норки». Не было той оглушающей радости, только спокойствие. Правда, здоровяка рядом всё так же хотелось потискать и приласкать. Сим заворчал, не открывая глаз, дёрнул губой. А Мирчо высунул голову из спальника и огляделся. Небо едва просветлело и в лесу было совсем тихо. Местные «птицы» спали, значит, даже ещё не утро. Костёр тлел красно-пепельными углями, по кругу кострища были щедро разложены скукожившиеся от температуры листья, источая горько-кислый аромат. Мирчо вытянул раненую руку, с удивлением заметив, что укус всё ещё яркий, даже отёчность не совсем спала. А ведь прошлый раз порезы и синяки прошли за одну ночь. Может, к непете есть привыкание?.. Он перевёл глаза на дымчатую морду и невольно умилился. Вблизи можно было разглядеть каждую ворсинку, каждую подпалину на носу. Сфинкс лежал на спине, повернув голову в его сторону. Человек тихонько провёл пальцами по скуле, такой невозможно бархатной шее, попытался разглядеть белую «звёздочку» под подбородком. Приподнялся на локте и нежно прикоснулся губами к серебристой щеке. Сейчас тело не разрывало от желаний, как в тот раз, но до чего же было приятно оглаживаться об это изящное и опасное создание. Сим задышал глубже, и его веки задёргались, похоже, просыпался. Беспечно подумалось: «Ну и что?» Ведь сфинкс уже наблюдал, как люди реагируют на непету. Сам дал – что теперь жаловаться?       Сим открыл глаза, и Мирчо с замиранием сердца наблюдал, как вытянутые зрачки меняют свой размер, фокусируясь. Он наклонился совсем низко и провёл носом по симиному виску. Бёдра сами собой прижались плотнее к чужому боку и Мирон начал наваливаться на сфинкса, подминая его под себя. Оттого, что тот молча смотрел ему прямо в глаза, стало страшно-приятно-волнующе. Мирчо раззадорился и задышал чаще. То, как спокойно Сим лежал под ним, завело за секунды. Всё было каким-то волшебным. Будто он миловался со сказочной русалкой, да только мощный торс и хищная морда добавляли этой «нимфе» такой остроты, что все привычные схемы и мысли отключались за ненадобностью. Оба молчали, глядя глаза в глаза. С момента пробуждения прошло не больше минуты, а Мирон не мог уже вспомнить, что было вчера. Очи невыносимой синевы словно завораживали его, а от тела сфинкса шла тонкая вибрация. Он опасливо провёл губами по горячей шее и приложил ухо к чужой груди, закрыл глаза, прислушиваясь. Прошептал завороженно: – Ты… мурчишь?       Шёпот оказался слишком громким, резким, будто выдернул обоих из призрачного пузыря близости. Вибрация тут же прекратилась, гибкое тело под ним закаменело, напряглось. Всё было по-другому. В тот раз Мирчо было не до реакции сфинкса, он весь горел в эйфории. Теперь же он всё понимал, прислушивался, искал отзыв. Будто всё взаправду, всерьёз, по-трезвому.       Тихое, но угрожающее рычание окончательно вернуло Мирона с небес на землю. Он поднял голову, столкнулся взглядом с кристально-синими льдинами. Между тонкими губами Сима выглянули клыки, ноздри раздулись, меж бровных дуг пролегла глубокая морщина. В эту секунду он вспомнил, что тогда от непеты во рту было сладко, а от вчерашнего порошка – совсем кисло. «Загрызёт», – пронеслось в голове, и, поняв, что из мешка вылезти не успеет, Мирчо учудил: схватил в ладони скуластую морду и запечатал своими губами хищную пасть.       Он точно почувствовал, как Сим перестал дышать. Грудь поднялась и замерла, будто сфинкс нырнул под воду. От нервного, дёрганного возбуждения Мирчо сжал губы, прихватывая мягкую кожу, засосал неожиданно нежно, словно уговаривая, успокаивая. Тонкие короткие усики щекотали нос. Он и сам не понимал, с чего его так развезло, шало проводя руками вверх, к ушам, сжимая гриву в ладонях импульсивно, словно боясь опоздать. Окончательно залез сверху и по-девчачьи зажал длинные ноги своими бёдрами. Уже стало ясно, что это не химический дурман – Сим не опаивал его непетой, – это собственные дикие желания, неосмысленные, опрометчивые решения. Теперь уже страшно остановиться, и он гнал вперёд, зажмурив глаза. Если Сим ответит ему, отзовётся, будет не так стыдно потом, они поделят этот бред на двоих. И Мирчо продолжал касаться его губами, елозить сверху, попытался даже облизать аккуратненько. И тот задышал, будто отпустил себя, неуверенно приоткрыл свой почти безгубый рот, не уворачиваясь. Мирчо на секунду замер, быстро глянул – убедиться, что ему не мерещится. И удивлённо поднял брови.       Сим лежал на спине, как опрокинутый оловянный солдатик, и блуждал, казалось, ничего не видящим взглядом по кронам деревьев над ними. Мирон медленно, аккуратно прикусил его за подбородок и еле сдержал нервический смех от догадки: Сим прислушивался к себе! Вот как подростки, играя в новые запретные игры друг с другом, прислушиваются к незнакомым ощущениям. Он почувствовал смесь вины и какого-то греховного, сладкого стыда. За то, что полез к такому молодому и неопытному, хоть и в полтора раза больше его самого. Да и к тому же, к парню – к сфинксу! – это вообще было за гранью понимания. Но остановиться не было сил, даже под угрозой быть разорванным, он продолжал тереться о сфинкса затвердевшим членом сквозь одежду и целовал-лизал-прикусывал. Секунды тянулись, как часы, шкурка приятно бархатилась под губами, а Сим разогрелся, как печка. И позволил немного откинуть себе голову назад, когда распоясавшийся землянин взялся целовать его в шею, вроде даже тихонько заурчал. «Что я творю?» – крутилось в голове, словно запись сломанного диктофона. Но какой же этот зверёныш был классный!       А дальше всё случилось очень быстро. Острые когти на дрёмовских бёдрах, земля сделала кувырок, и вот он уже вытянут на животе, уткнувшись лицом в скомканный спальник. Сим покрыл его сверху, словно… Да, бля, не словно, а как самое настоящее животное, каким он и являлся! Он крепко держал «соблазнителя» за предплечья своими ручищами, бёдра вдавливались ровно туда, куда надо, и Мирона резко замутило от воспоминания об «удачной» дыре для хвоста на штанах, от осознания, на ЧТО он спровоцировал этого самца. Мирон задёргался из стороны в сторону, словно увязнув в болоте, бестолково, истерично, но сфинкс держал его крепко и, грозно взвыв, прикусил за холку. Этого-не-может-быть-этого-не-может-быть! Мирон выдирался, выбивался из сил, но не мог сладить с ошалевшим зверем сверху. Мышцы рук и ног от напряжения жгло, словно кислотой, он слабел с каждым рывком от паники, голода, недосыпа...       Человек зажмурился до сведённых мускулов на лице, когда неизбежность навалилась на него похолодевшим затылком, когда тело выморозило ужасом быстрее, чем мозг осознавал происходящее. Зубы начали выстукивать дробь, от предчувствия неизбежности насилия, расправы, от своей беззащитности у него будто сжало лёгкие, и никак не получалось вдохнуть, перед глазами заплясали чёрные мушки. Чудовище сверху властно, безжалостно расплющивало его, подстраивая, подгоняя под свои намерения, разрывая когтями штаны сзади. И тут Мирчо наконец глотнул воздуха и заскулил. Наверное, он заплакал, что-то запричитал бессвязно, жалостно, словно ребёнок, замотал головой, отказываясь принять то, что сейчас произойдёт. Тварь сверху затихла, а Мирон зажался, ожидая самого страшного.       Справа появилась ненавистная тёмная морда – хищник наклонился через плечо жертвы, и Мирчо скосил глаза, всхлипывая. Сфинкс пялился на него пристально, будто заглядывал в телескоп. Ноздри напряжены, зрачки – как две воронки. Он зашарил своими дурными зенками по лицу Мирона, словно по тому бегали муравьи. – Укусили снова?       Мирчо перестал скулить, поражённый, что эта сволочь ещё и говорить с ним вздумала. Он шмыгнул носом и, чувствуя, как слёзы продолжают течь из глаз, выкрикнул обвиняюще: – Да!       На плоской морде ничего не отразилось, и последовал вопрос: – Кто?       Мирону удалось выудить из-под себя руку и, утерев глаза кулаком, он выплюнул: – Ты!       Почему-то сердце перестало частить, может, организм включил самозащиту, но кислорода всё равно не хватало. Он втягивал носом воздух до боли в переносице, отчаянные стыдные слёзы холодили веки. Стало легче, почему-то тяжёлая туша внезапно свалилась с него, когти убрались, цепляя за собой куски материи. Мирчо не мог встать в ту же секунду, он остался без сил, а в голове – шум. На инстинктах он пополз вон из мешка. Опираясь на руки, встал на карачки и поднявшись прямо побрёл печальным осликом к кривому дереву, цепляясь голыми ступнями за выстуженную землю. Продолжая всхлипывать, вздрагивая, слать непонятные зверю русские проклятия на головы всех мерзких тварей, населявших вселенную. Хотелось разораться, спалить эту планету в угли. Чем он заслужил такое, чем? Что он сделал этим бессердечным дикарям? Вот он лично, Мирчо Дрёмов – что он кому сделал?       Он опасливо оглянулся – сфинкс сидел на спальнике, поджав ноги под себя, вытаращив свои прожекторы на бормочущего землянина. Поймав злой взгляд, мотнул башкой, словно чего-то не понял. Не понял он! – Что?! Ты?! Творишь?! – срываясь на хрип выкрикнул Мирон, ища глазами камень поувесистей. – Видеть тебя не могу!       Сим дёргал мордой на каждом вскрике, словно ему зажжённый факел в нос тыкали. Его взгляд перебегал с предмета на предмет, но он словно и не видел ничего, прокручивая что-то в голове. А Мирчо вдруг проняло холодом. Ступни уже крючило на мёрзлой земле, и он торопливо огляделся. Ботинки с носками стояли рядом с потухшим костром. Какая забота, надо же! Он было кинулся за ними, как вдруг: – Мр-рон!       Мирчо дёрнул головой, словно на свист пули. Сим смотрел на него снизу вверх, сидя на согнутых ногах, как послушный мальчик, даже руки уложил на коленки. Он мурлыкал его имя, играя своей чёртовой интонацией, будто мифическая сирена в древнем море. Мирон замер, как та самая морская фигура. Эта чёртова кукла обращалась к нему по имени? – Мр-рон! Ты меня… Хотеть… Трогать… У нас трогать, если… вязка.       Последнее слово ошпарило кипятком лицо землянина, и он машинально закрыл его рукой. – Что? – прошептал он сквозь пальцы. – Вязка?       Картинки в голове закрутились, как на архаичной киноплёнке, раскрывая значение выражения «причинно-следственная связь». Мирон со стоном зажмурился, он словно только сейчас наконец проснулся, скинул сонную благодать, в которой выделывал какую-то опасную, гнусную хрень. Значит, идиот-землянин хотел вязки? Он трогал. Он хотел с Симом. – Бля-а…       От собственного кретинизма заныло где-то под грудью, в желудке, захотелось согнуться, будто ему дали под дых. Он ведь всерьёз собирался заняться сексом с ксеносом, с другим видом, не считая того, что ещё и с мужчиной, вернее, самцом! Ничего не зная про эту часть их жизни. Всё равно что сесть в аппарат на ядерном топливе и начать бездумно нажимать на все кнопки. От слабой гравитации точно мозги не разжижаются? Что в этой животине такого, что Дрёмов кидается на него, а потом горит со стыда? Какой-то хитрый синдром от стресса? – Что ты мне дал вчера? – спросил устало, без всякой надежды на «химическое» объяснение своего безумия. – Что за порошок?       Сим так и сидел на спальнике, встрёпанный, напряжённый. – Детокс, от яд. Дают и детёныши! – он будто оправдывался, присовокупив это уточнение. – Отравление от укуса.       Позорище. Он его спасает, лечит, носки вон надевает, а Мирон… Ну и кто после этого дикарь? Дрёмову никому и никогда не нужно было объяснять своих действий, потому что он – обычный, логичный, цивильный «голубь»*. Не бил морды друзьям, не ссорился с начальниками, не закатывал сцен подружкам, не уходил скитаться по пустыням в поисках смысла жизни, не влипал в секты и политпартии. Видать, в компенсацию за навоевавшихся сербских предков он такой уродился, пацифист-философ. Последним военным в роду стал русский дед, а Мирон по мирной стезе пошёл – строить и созидать. А теперь вот достроился. И надо сесть и объяснить кое-кому, что ты не маньяк ебанутый, а единственное, что приходит в голову, это «я больше так не буду». Что объяснит чужаку-сфинксу принятое у землян в таких случаях слово «сорвался»? Ведь до «сорвался» должно что-то копиться, нагнетаться. Ведь какие-то «крючочки» дёргаются внутри, цепляют за… – Пойду за… – и непонятный набор звуков.       Мирон дёрнулся от неожиданно спокойного голоса своего «секс-партнёра», уставился на то, как тот застёгивает ботинки. Казалось, сфинкс уже забыл про потасовку в мешке и выдвигался за каким-то… чем? .. – За чем-за чем?       Дрёмов так настроился на долгий и психотерапевтический диспут, что хозяйственность Сима конкретно сбила его с толку. Тот достал из своего рюкзака какую-то складную копалку вроде детского совочка и воззрился куда-то в кусты. – Под деревом. Накопаю и приду. Разожги костёр, – и только хвост мелькнул меж шуршащих листьев.       Мирон ошалело огляделся по сторонам с чувством избежавшего расстрела уголовника. Деревья безучастно покачивали верхушками под слабым ветерком, в кустах кто-то шуршал и чирикал. Мирчо потряс головой, всё ещё не веря, что остался безнаказанным, и, подскочив с мешка, как с горячей сковородки, засуетился у костра.