Земля Обетованная

Джон еще раз проводит вощеной тряпкой по сапогам, натирая их до блеска — спешить он не собирается. Прибывшие проторчали на границе Земли Обетованной несколько суток, а потом весь день тряслись в автобусе старика Бена. Еще несколько минут они даже не заметят. Распрямляясь, Джон осторожно оттягивает вниз планку жалюзи и смотрит на прибывших: их пятеро — молодой парень в военной куртке, мексиканец с сережкой в ухе, похожий на бродягу бородатый старик, сидящий в инвалидной коляске, высокий лысый мужчина в очках и девушка в бледно-розовом платье. Еще полгода назад люди прибывали десятками из всех окрестных штатов, но теперь остались только те, кто узнал об этом месте недавно или случайно. Джон отпускает жалюзи и поправляет шляпу. Стоящий у двери Франклин щелкает ногтем по часам на пластмассовом запястье своего протеза, но Джон в ответ только усмехается, разводя руками. Они — служители закона, эффектное появление только добавит им очков. Особенно Джону. Франклин скалится — вроде бы добродушно, хотя понять по человеку с улыбкой Челси, добродушно он настроен или нет, чертовски сложно — и выходит к ждущим появления шерифа. Он — хороший шериф. Дело Джона — быть плохим и злым. Он — угроза расплаты за все грехи, для тех, кому трудно верить в Сатану и его приспешников. Франклин рассказывает об общих правилах, которые прибывшие должны уже знать, о размеченных на земле границах, через которые нельзя переступать, если тебе присвоили высшую категорию опасности и выдали красную ленту. Джон не слышит отдельных слов, но легко угадывает давно знакомые фразы. Франклин — простой тип, у него для всех одна давно заученная речь. Снова поправив шляпу, Джон идет к двери — кто-то может сказать, что он опаздывает, но, на самом деле, он всегда появляется вовремя. * * * Все смотрят на Джона, все, кроме Франклина. Тот, не оборачиваясь, кивает в сторону его стола: — Джон Доу — старший шериф Небесных Полей. И если вы нарушите наш закон, то будете иметь дело с ним. Джон снимает шляпу, открывая пяти любопытным взглядам свои шрамы. — Надо же, Джокер и Двуликий снова захватили власть в Аркхэме, — усмехается себе под нос парень в военной куртке. Шутки про Джокера и Двуликого успели надоесть Джону до смерти, и к тому же он не прочь лишний раз показать, на что способен. — Оскорбление шерифа — плохое начало, приятель, — спокойным тоном говорит Джон, поднимая со стола старый степлер и взвешивая его в руке, чтобы прикинуть траекторию. Он точно знает, как нужно размахнуться, чтобы металлическое основание вышибло глаз этому недоумку. Джон не собирается его калечить, это было бы дерьмовое начало, поэтому швыряет степлер ему в челюсть, задевая губу, но не разбивая ее. Идеальное попадание. Парень издает смешной, жалкий звук и отпрыгивает, как пес, которого пнули в живот. — Твою мать! — Считай это предупредительным выстрелом. Следующий раз будет хуже, — Джон снова распрямляется во весь рост. — У кого-нибудь еще есть смехуечки? Может, вместе повеселимся? Все молчат. Знакомство удалось. * * * Небесные Поля — крупнейший город Земли Обетованной, именно сюда привозят всех опасных и особо опасных, так за ними легче присматривать. Джон хорошо знает город, он пришел сюда еще до того, как независимость Земли Обетованной признали официально — ему некуда больше было идти, а это место ему понравилось. Спокойное. Мирное. Люди выращивают кукурузу и хлопок, кормят овец и свиней, слушают кантри, верят в бога, насколько хватает сил, и не пытаются сделать вид, что Дня Хаоса не было. Каждое преступление учтено, каждый грех — на счету, но, следуя всем правилам и законам, верно служа обществу, можно добиться прощения. Искупить вину перед миром. Зеленую пластиковую ленту носят на запястье те, кто не совершил серьезных преступлений, или уже заслужил полное прощение. Желтая лента — для тех, кто убил многих людей или был особенно жесток. Красная — для тех, кто пустился во все тяжкие, кого не оправдал бы самый лучший адвокат, если бы все случилось не в День Хаоса. Франклин носит зеленую — он убил только свою дочь, которая отстрелила ему руку из дробовика, а потом разрезала рот от уха до уха, прежде чем он успел выбить у нее из рук нож и воткнуть его ей же под ребра. Если бы она выжила, то, скорее всего, получила бы желтую ленту, но за пару месяцев заслужила бы зеленую. Джон носит красную. В День Хаоса он никого не убил. * * * Джон проверяет анкеты, заполненные при въезде, сравнивает данные — рутина, чертовски скучная, не слишком важная, но никуда от нее не деться. Парень в военной куртке был диспетчером аэропорта и устроил столкновение самолетов. Мексиканец бросил пару гранат в людном баре. Старик утроил взрыв в доме, где сдавали дешевые квартиры нелегалам — во время Войны в заливе он служил подрывником и любил забавы ради придумать планы уничтожения зданий в его квартале, так что ему не потребовалось много времени, чтобы отправить на тот свет целую россыпь азиатов, отсыпавшихся после ночной смены. Девушка присматривала за сыновьями своих соседей — парой крошечных близнецов, она убила их обоих, а потом, усевшись с одним из них на ковре посреди детской, начала есть мозг из разбитого черепа. Если бы Джон решал, она бы получила желтую ленту, но степень опасности присваивает мэр. Дело шерифа — следить за соблюдением законов, а не диктовать правила. Мужчина в очках не говорит толком почти ничего: он указал в анкете максимальное количество убитых — больше двухсот — но в ответ на все уточняющие вопросы только пожимает плечами: «это секретная информация». На военного он не похож. Может быть, взорвал какую-нибудь атомную станцию. Джон не имеет права устраивать допрос, все ответы должны быть добровольными. — Ваше имя? — Бартоломью Ноэль Огилви, — произносит тот медленно, точно говорит с умственно-отсталым. — Это что вообще за имя такое — «Бартоломью»? — подает голос Франклин от своего стола. — Семейное. Если вам трудно его написать, я могу сам все заполнить. — Я справлюсь, — кивает Джон. — Так значит, Бартоломью. Вас так и друзья называют, или есть что-нибудь покороче? Тот смотрит на расстегнутый ворот рубашки Джона так, точно у того на горле гнойная язва открылась. Но есть в его взгляде и кое-что еще — Джон сперва решает, что показалось, но потом понимает, что нет, не ошибся. Он не знает, с чего нормальный человек будет так смотреть на мужика, у которого вместо левой половины лица — сплошной шрам. Но этот — смотрит. И Джон решает: да какого черта, буду ему подыгрывать. — Друзья называют меня по-разному, — говорит тот, поправляя очки. — Вы можете называть меня Барти, шериф. — Тогда тебе придется называть меня Джоном, — краем глаза он видит, как Франклин поднимает левую руку, повернув протез к нему тыльной стороной. «Это я тебе фак показываю» — он так говорит. — И почему же ты приехал сюда, Барти? — Во время Дня Хаоса, как вы это здесь называете, я потерял очень близкого человека. — Тут много тех, кто потерял близких людей, — кивает Джон. Если у него есть шанс, то не стоит ковырять подживающую рану, чтобы не упустить этот самый шанс. А он определенно есть. Этот Барти, может, не первостатейный красавец, но и далеко не урод — на твердую пятерку с половиной, может быть, даже на шестерку. Никого лучше у Джона закадрить не получится. — Есть какая-нибудь работа, в которой ты разбираешься? — Связь, — говорит Барти. — Телефонные линии, радио, компьютерные сети, хоть телеграф. Я — высококлассный специалист в этой области. — Надеюсь, что так оно и есть, потому, что именно такой человек нам нужен. Если Мори Дэвису ты понравишься, то ни возить навоз, ни стирать белье тебе не придется. Итак, Бартоломью Ноэль Огилви, я подтверждаю указанный статус и присуждаю тебе ношение красной ленты, символа совершенных грехов и готовности покаяться. Дай руку. Барти протягивает ему руку и Джон оборачивает вокруг запястья ярко-красную пластиковую ленту, а потом сплавляет ее края вместе с помощью термического пистолета. — Добро пожаловать на Землю Обетованную, — говорит Джон. * * * — Ты сегодня переигрываешь, — Франклин запускает сканер, чтобы снять копии с бумаг прибывших. — Со степлером был явный перебор. — Они должны меня бояться, — пожимает плечами Джон. — Я произвел впечатление. Они оба говорят чистую правду. Не каждый раз, но время от времени Джон наезжает на одного из прибывших, чтобы остальные получше усвоили правила. Обычно среди них находится какой-нибудь полудурок, который отпускает тупую шутку, а если нет — тогда Джон начинает играть в «Цельнометаллическую оболочку», и хоть кто-то, да срывается обязательно. — Ага. Произвел. Особенно на этого Бр-как-то-там. Франклин с севера, у него точно не было друзей, которым имена выбирали, случайно ткнув ножом в Библию. — Первый мужчина, который на меня засмотрелся с тех пор, как, — Джон на секунду поворачивается к Франклину обожженной стороной лица, — я ушел на скамейку запасных. — Должен же был ты когда-нибудь нарваться на извращенца, который тащится от шрамов. — Да иди ты, — фыркает Джон, и Франклин снова показывает ему развернутый тыльной стороной протез, прежде чем вернуться к сканеру. Ему предстоит еще распределить прибывших по свободным камерам, пока Джон пройдется по городу, проверяя, все ли тихо. Девчонку, убившую детей, зовут Мэри Филлипс, и Джон уверен, что она получит хорошее место, а уже через неделю переберется в отель. * * * Новоприбывшие особо опасные, и те, кого совет при мэрии считает все еще представляющими угрозу, живут в бывшем здании тюрьмы, на ночь их закрывают в камерах, чтобы всем остальным было спокойнее. Джон — не исключение. Франклин блокирует двери его камеры ровно в полночь, а в шесть утра — снимает блокировку. Джон завесил прутья решетки куском старого гобелена, местами проеденного молью — он нашелся на чердаке одного старого дома, его отдали в обмен на кольцо — и камера сразу стала выглядеть куда устроеннее. Здесь, на Земле Обетованной, каждый должен чувствовать себя в безопасности, и если человек, способный просто так зайти в церковь и перебить всех, кто там находится, будет ночью разгуливать по городу, некоторым это может не понравиться. Джон мог бы подать прошение о том, чтобы его перевели в отель, но не подает, и не из уважения к тем, кто может его бояться — просто он хочет уйти из тюрьмы только после того, как получит желтую ленту взамен красной. Первый шаг к прощению. Иногда он все еще чувствует вину, хотя тот человек, который был виновен, уже мертв. Джон не знает, как это все началось и почему произошло, по-хорошему, он даже не знает, что именно произошло — сохранился только небольшой обрывок записи с одной из видеокамер. Копы его показали Джону, когда тот пришел в сознание, думали, может, он что-то вспомнит — но ничего не вышло. Другой на его месте попытался бы забыть, но Джон снова и снова прокручивает в голове увиденные кадры: человек в костюме разговаривает с одной из прихожанок, а потом вытаскивает пистолет и стреляет ей в лицо. Дальше ни черта, но все в этой церкви отправились на тот свет. В День Хаоса Джон лежал в реанимации с наполовину обмотанной бинтами головой, и ублюдок, сломавший пожарную систему, а потом запаливший здание, едва не застал его врасплох. Джону повезло, конечно — он мог и погибнуть, или, по крайней мере, обгореть гораздо сильнее, но вовремя пришел в себя и успел выбраться, в отличие от еще нескольких коматозников, лежавших там же. Джон не жалуется: у него осталась хотя бы половина лица — на самом деле, почти две трети — не так уж и плохо, к тому же огонь почти полностью загладил шрам от пули, которую всадили ему в голову. Ему повезло, ему даже не снятся кошмары. * * * Новый день — новая работа. Джон был бы не прочь проверить, как там Барти, но для того, чтобы подкатить к такому типу, нужно играть тоньше, поэтому он выдерживает паузу. Сначала — первый обход, только по ближайшим улицам, потом — перерыв на кофе. После Франклин отправляется на север, а Джон идет к себе в камеру, вешает, чтобы не мялись, присланные из прачечной рубашки, чистит сапоги, а потом тщательно отмывает руки от воска и вазелина. Горожане должны не только бояться старшего шерифа, но и уважать его, а уважать проще того, кто не выглядит как пыльный бродяга. Около двух часов дня звонит Мори Дэвис и говорит, что Барти ему подходит. Чертовски кстати, раз уж Джон решил попробовать с ним сблизиться — было бы не слишком удобно, если бы Барти сослали куда-нибудь на ферму, к тому же тот вряд ли бы вписался в тамошнее общество ребят, разгребающих вилами солому и таскающих навоз в ведрах, или чем там они занимаются. Джон еще не знает Барти, но готов биться об заклад на оба своих глаза, что тот предпочтет возиться с проводами, а не с животными. Потом — второй обход, но все по-прежнему спокойно. Небесные Поля — не то место, где что-то может случиться. Здесь разрешены легкие наркотики — не для опасных и особо опасных, конечно — но запрещено оружие. Стволы есть в каждом городе, на тот случай, если потребуется защищаться от чужаков, но они заперты на складах, открывающихся тремя ключами, один из которых хранится у мэра, другой — у старшего шерифа, третий — у пастора. Джон стал шерифом в основном потому, что способен справиться с противником без помощи оружия. Шериф занимается не только поимкой преступников, но и исполнением приговоров. Земля Обетованная живет по простым правилам, и того, кто утром убил человека, вечером будет ждать виселица. * * * Земля Обетованная тянется поперек всего Теннеси с заходом в Алабаму — самая большая независимая страна на земле, где когда-то были Соединенные Штаты, а теперь — одни осколки и обломки. О ней Джон когда-то узнал от какого-то хиппи, с которым в один день выписывался из больницы, тот услышал от кого-то еще: к югу есть новая страна, где тебе точно найдется место, и все такое. Что ж, место действительно нашлось, Джон не жалуется. Первое время он чувствовал себя здесь чужаком: на воскресных мессах, где славили бога, давшего им всем поля и кукурузу, в баре, где нельзя было заказать даже безалкогольное пиво, на встречах с мэром — Кенни Филлипсом, тем еще старым ублюдком, — на улицах и в тюрьме. Но потом все стало налаживаться. Джон сменял часы и запонки, которые ему отдали в больнице, на три пары отменных ковбойских сапог, и ему еще подарили шляпу. Клетчатые рубашки и немного поношенные, но вполне приличные джинсы нашлись в груде одежды, которую на границе скупали по дешевке или меняли на еду. Возможно, костюм шерифа еще никого не делал настоящим шерифом, но у Джона неплохо вышло притвориться. * * * Он встречает Барти на следующий вечер, на пересечении Мэйн-стрит и Четвертой — тот копается в электрощитке с сосредоточенным видом, но, заметив Джона, сразу же откладывает инструменты. Он одет как в день прибытия: черный кардиган, белая рубашка, даже галстук. В таком наряде он выглядит в Небесных Полях неуместно, как медведь гризли в офисе, но в этом даже что-то есть — Барти явно намерен следовать собственному стилю. У Джона это определенно вызывает уважение. — Рад встрече, шериф. — Мы договорились, что ты будешь называть меня Джоном. — О, я помню, но «шериф» больше подходит для первой неофициальной встречи. Звучит внушительно, подходит такому джентльмену как ты. На слове «джентльмен» Барти улыбается. У него кривой, выступающий вперед резец на верхней челюсти, но это вовсе не делает его менее привлекательным. Черт возьми, Джону даже нравится: немного несовершенства — может, и не столько, сколько нужно, чтобы не думать о собственных шрамах, но все же неплохо. И его странный говорок — похоже, шотландский — тоже Джону нравится. — Надеюсь. Если бы звание шерифа мне не подходило, работать было бы гораздо сложнее. Едва заметно кивнув, Барти захлопывает дверцу щитка. — Работа не срочная, мистер Дэвис попросил меня все посмотреть, но это, насколько я понял, может подождать до утра. Он подступает на шаг ближе, опускает руку Джону на плечо — легкое, приятное прикосновение, и Джону кажется, что в нем есть что-то привычное. Как будто это все происходит уже не в первый раз. Может, так же руку на плечо клал кто-то, с кем проводил время тот, кем Джон был раньше. Или Джону всегда хотелось, чтобы кто-то вот так к нему прикоснулся. Вот ведь черт. Он никогда никого не приглашал на свидания. Джон откашливается и, глядя Барти в глаза, придерживая рукой шляпу, так, чтобы закрыть ладонью большую часть шрама, говорит: — Мы можем куда-нибудь сходить. Барти смотрит на него с наигранным сомнением. — В бар к душке Клэр, например, — уточняет Джон. — Это дальше вниз по Мэйн-стрит. — Надо же, я думал, красная лента лишает нас права употреблять спиртное. — Лишает, — кивает Джон, — но мы можем заказать лимонад. Лимонад, который готовит Клэр — крайне достойная вещь. — Звучит интересно. * * * Земля Обетованная — край, где нет места деньгам. Каждый делает что может, и получает взамен плоды чужих трудов. Кто-то сказал бы, что доведенный до такой примитивной схемы коммунизм плохо сочетается с проповедями о втором пришествии Иисуса и очищении земли от греха, но Джона все устраивает. Он работает, чтобы Клэр чувствовала себя в безопасности, она работает, чтобы он не умер от жажды на маршруте. Когда Ли Томпсон начал к ней приставать, Джон начистил ему рожу, бил до тех пор, пока все лицо Ли не превратилось в кусок опухшего мяса — так что у Клэр всегда найдется свежий лимонад для Джона, и того, кого он с собой приведет. * * * Лимонад у Клэр действительно что надо, и Барти он явно вполне по вкусу, но допивать свой стакан он не спешит, отставляет в сторону, не дойдя и до половины — а Джон от него взгляд отвести не может: глаза у того блестят, это приятный блеск, к тому же при полном параде Барти явно жарковато, но едва ли испарина появилась только из-за этого. Самого Джона едва не трясет, как мальчишку, в первый раз пришедшего на танцы, ему чуть ли не за руку самого себя держать приходится, чтобы Барти в штаны не полезть. Он целую вечность ни с кем не спал. Кажется, даже две вечности. — Ты давно здесь? — Почти с самого начала. Собственный голос кажется Джону почти пугающе хриплым. — Слушай, Барти, я не хочу ходить вокруг да около. Я тебе действительно нравлюсь, или мои глаза меня обманывают? Нравлюсь как мужчина, я имею в виду. — Как потенциальный сексуальный партнер? — уточняет Барти с таким видом, что ответ Джону уже не нужен, он по лицу все может прочитать. — О, шериф, вы даже представить себе не можете, насколько. Джон кладет руку ему на колено, незаметно, осторожно — на Земле Обетованной не запрещены, даже не считаются греховными, связи со своим полом, но одно дело — закон или заповедь, а совсем другое — то, что думают о шерифе горожане. Барти накрывает его пальцы ладонью, и Джон вдруг понимает: это прикосновение — самое нежное из всех, что он помнит за целую жизнь. Может быть, короткую жизнь, но все же. — Мы можем остаться здесь и выпить еще лимонада, или, если хочешь, отправимся домой. Барти улыбается, плавно проводит по его руке большим пальцем, останавливается чуть выше запястья и начинает чертить на коже круги, медленно, сначала в одну сторону, потом в другую. Почему-то от этого внутри у Джона точно вспыхивает маленький теплый огонек. Возбуждение, на эмоциональном, а не физическом уровне. Хотя на физическое возбуждение тоже жаловаться не приходится. — В мою камеру или в твою? — Ко мне, — отвечает Джон, перехватывает руку и с силой стискивает пальцы. * * * Джон заходит в камеру первым, и изнутри приподнимает побитый молью гобелен, пропуская внутрь Барти. Переступив порог, тот бросается Джону на шею, впечатывает его в стену так сильно, что едва не вышибает дух. Он целует Джона, гладит кончиками пальцев уцелевшую половину лица, и тот даже не сразу замечает, что глаза Барти закрыты. На пару секунд Джону даже становится неловко, он пытается представить, кого тот себе воображает, но потом шлет все сомнения к чертям, кладет одну руку на гладко выбритый затылок, прижимая Барти к себе плотнее, а другой проводит по его пояснице. — Можно я попрошу тебя об одной вещи? — шепчет Барти прямо в ухо, а потом легко прикусывает мочку и от этого тепло внутри Джона превращается в пламя. — О чем угодно. — Ты разденешься полностью. Сапоги, ремень, джинсы, рубашка — снимешь все. Мне нужен ты, а не маскарадный костюм шерифа. — Хорошо. Но у меня есть шрамы, — предупреждает Джон, прекрасно понимая, как глупо это звучит: самый главный из его шрамов всегда виден. — У меня тоже, — кивает Барти. Он отступает на шаг и начинает расстегивать свой дурацкий кардиган, но, прежде чем продолжить раздеваться, Джон подается вперед, хватает Барти за подбородок и целует, с силой впиваясь в губы зубами. * * * У Барти действительно есть шрамы, немногим меньше, чем у самого Джона, почти все — старые, и некоторые выглядят очень странными, особенно тянущийся слева по всем ребрам изогнутый след от ножа. А еще он крепче, чем Джон предполагал, под бледной кожей отчетливо проступают мышцы, сильные, тренированные — и не как у парня, который раз в неделю ходит в качалку. Барти похож на бойца. В какой-то момент Джон едва не начинает снова гадать, кто тот, черт возьми, такой. Барти немного грубоват, и совсем не против того, что Джон тоже не слишком нежен. Они не столько обнимаются, сколько хватают друг друга, их поцелуи постоянно превращаются в укусы, Барти заламывает Джону руки, всей тяжестью наваливаясь сверху, а тот, вырвавшись, обдирает его предплечья ногтями едва не до крови. Закончив — Джон надеется на второй раунд, но сначала им обоим нужно отдохнуть — они садятся рядом на койке, слишком узкой для двоих. Барти опять целует Джона, на этот раз гораздо осторожнее и больше не закрывает глаза. Он проводит рукой по буквам, которые Джон вырезал у себя на груди сразу же после того, как выписался из второй больницы: «я живой», а потом гладит татуировки, набитые уже здесь, на Земле Обетованной: «не рассказывай мне про ад, я там уже побывал», обернутое вокруг шеи, обычно спрятанное под воротом рубашки, «если я пройду долиной смертной тени, не убоюсь я зла, потому, что я — самый злобный сукин сын в этой долине» — написано на спине Джона, и еще одна надпись — на плече, под шерифской звездой: «все ответы знает только бог». — Никогда не спал с мужчиной, у которого столько татуировок. Джон может сказать: «никогда не спал с мужчиной, у которого такой акцент», или «у которого такие руки» — руки у Барти красивые и крепкие разом — или «который бреется налысо». — Я потерял память, мне нужна была история — и я написал ее на своей коже, — пожимает он плечами. — На всякий случай. Чтобы точно больше никогда не забыть. Барти кивает и отворачивается, но не отстраняется, Джон обнимает его, прижимает ладонь между лопаток. Он как-то раз уже приводил к себе одного парня, но с тем все было иначе: он явно делал все не потому, что хотел, а ради расположения. Барти хочет именно Джона, хочет быть с ним. В этой мысли есть что-то очень уютное. * * * Второй раунд проходит нежнее, осторожнее, но ничуть не скучнее. На этот раз Барти ложится на спину и позволяет Джону вести, только в самом конце вдруг с силой стискивает его бедрами, обнимая за плечи, прижимается лбом к основанию шеи и произносит, очень тихо, но очень отчетливо: — Гарри. И потом еще: — Я люблю тебя. Джону опять становится неловко, чертовски неловко, но он засовывает все лишние мысли куда подальше, и, тоже обняв Барти, целует его в виски, в лоб, в темя. Все по-прежнему хорошо, но ощущение уюта исчезает бесследно. * * * После того, как Барти уходит, Джон понимает, что не хочет спать. Он вытирается простыней, одевается, почему-то надевает даже шляпу, а потом достает из тумбы тряпку, окунает ее в банку с вазелином, и начинает чистить сапоги. Это его всегда успокаивает. Закончив с чисткой, он расставляет сапоги у стены. Джону кажется, что они стоят недостаточно ровно, поэтому он поправляет их несколько раз, прежде чем лечь в кровать. Этой ночью ему снится сон — настоящий сон, не просто обрывки воспоминаний о прошедшем дне. Во сне он идет по улицам смутно знакомого города, пустого и холодного. Джон ищет единорога — белого единорога с львиными лапами вместо копыт — кажется, пару раз почти успевает его ухватить за хвост, но ничего не получается. В конце концов, единорог вбегает в какой-то магазин, а когда Джон входит за ним, внутри нет ничего, кроме битого стекла и мертвых людей. * * * Джон мог бы выбрать себе любое имя — почему бы и нет, раз уж его документы потерялись вместе с одеждой, когда в больнице был пожар — но он предпочел остаться Джоном Доу. Неопознанным. Как будто он зачеркнул все свое прошлое и теперь начал отсчет с нуля. Хотел бы он действительно так сделать. Несколько лет назад Небесные Поля назывались иначе, но потом их переименовали, перекрестили и этой части прошлого теперь как будто нет. Человек сам решает, о чем ему помнить — так говорит пройдоха Кенни, их мэр. Джон старается следовать этому правилу, именно поэтому он не влезает в те обломки воспоминаний, которые лежат на дне его головы — некоторые осколки не стоят того, чтоб об них резаться. * * * Ради следующей встречи Барти ловить не приходится, тот сам дожидается Джона у входа в участок. — Надеюсь, я не испортил все вчера? Обычно я держу язык за зубами, но на этот раз промолчать оказалось несколько сложно. — Чужим именем меня не напугаешь. Я не предполагаю, что встречи со мной ты хранил невинность, — улыбается Джон, и надеется, что Барти улыбнется ему в ответ, но тот только прячет руки в карманах. — Все прошло замечательно, и я не против повторить как-нибудь, если захочешь. Джон подступает к Барти ближе и спрашивает о том, о чем действительно стоит спросить: — Гарри — тот парень, который погиб в День Хаоса? — Он не погиб, — Барти чуть отстраняется. — Он пропал. — Прошло два года. Если бы твой Гарри был жив, он бы уже нашелся. — Гарри — жив, — с нажимом произносит Барти. Он стискивает челюсти, сжимает кулаки, на пару секунд точно каменеет всем телом. Джону снова становится неловко. Конечно, есть небольшая вероятность того, что Гарри впал в кому из-за полученных травм, и по какой-то причине у него не было при себе документов, и другие методы опознания тоже оказались недоступны — но вероятность эта слишком мала. И если Барти, вместо того, чтобы продолжать поиски, приехал сюда, значит, он и сам это понимает, только не хочет говорить вслух. — Ты, похоже, очень его любил. — Люблю, — поправляет Барти. — Очень люблю. Джон мог бы спросить, какого же черта тогда Барти влез к нему в постель, не раздумывая, но ясно понимает, что такие разговоры ничем хорошим не кончатся. Барти — славный тип, портить с ним отношения определенно не стоит. Как бы он ни цеплялся за стадию отрицания, рано или поздно он все равно сможет через нее переступить. — Если хочешь, сходим сегодня еще куда-нибудь. Он понятия не имеет, куда они могут сходить — Барти не из тех, кому понравятся петушиные бои, а больше здесь посмотреть не на что. Была бы воля Джона, он бы отвел Барти в какую-нибудь картинную галерею, или куда там положено ходить с умными ребятами. Небесные Поля — не самое лучшее место для свиданий с такими, как он. — Пожалуй, мне еще нужно подумать. Надеюсь, ты не решишь, что это окончательный отказ, Джон: мне понравилось твое общество. Джон кивает. Не отказ, разумеется. Барти нужно просто подумать о своем Гарри еще пару месяцев. Потерять кого-то — все равно, что сломать руку: одни ходят в гипсе долго, другие снимают его быстро, важно не спешить, а то кость не срастется. — Хорошо. Надумаешь — звони, и если что — Франклин мне все передаст. Барти кивает, резко разворачивается и быстрым шагом уходит к центру связи. Джон предпочитает думать, что проблема не в нем и Мори Дэвис просто нашел Барти какую-нибудь важную работу, от которой тот не хочет отвлекаться надолго. * * * На вторую половину дня Франклин отпрашивается и Джон разрешает уйти. Наверняка он собирается отвести Мэри Филлипс в какую-нибудь забегаловку — либо к Лу, либо к Тесс, вряд ли в бар Клэр — или погулять с ней вдоль полей. Он привязывается к каждой девчонке, которая напоминает ему дочь, а они почти все — от пятнадцати до двадцати пяти, хотя бы относительно светловолосые, даже не важно, какого цвета у них глаза — ее хоть немного напоминают. Иногда Джон завидует таким, как Франклин или Барти: по крайней мере, им есть по кому скучать, они не чувствуют пустоты в голове на том месте, где должна быть личная история, ни одному из них никогда не приходилось придумывать нового себя. * * * Разумеется, Джону приходит в голову мысль о том, что он может оказаться тем самым пропавшим Гарри: документы исчезли, имя неизвестно, его не смогли опознать ни по зубам, ни по отпечаткам пальцев, а до ДНК-теста дело не дошло. Но Джон отметает эти мысли, по двум причинам. Во-первых, Барти, похоже, действительно любит своего Гарри, а тот, кого так любят, не станет запросто отправлять на тот свет толпу незнакомцев. Массовому убийце нужно что-то серьезнее, чем несварение желудка или недовольство политикой конгресса, чтобы начать убивать, а парень вроде Барти это «что-то серьезнее» скорее всего бы затушил, как забытый на столе окурок. Если, конечно, он и вправду был с Гарри вместе, а не подглядывал за ним в бинокль, воображая себе разное — тут ведь не проверишь. Во-вторых — оно логично вытекает из всех «но», которыми можно опровергнуть «во-первых» — Джон твердо знает, что он никакой не Гарри. Он Джон, и это все. Точка. Он не хочет быть никем другим. * * * В этот день Джон ложится спать чуть раньше, все же суббота, можно позволить себе отдохнуть. И ему опять снится погоня за львом-единорогом, только на этот раз она намного дольше — через пески, болота, черт знает что еще. Следы единорога наполняются жидкой грязью, кровью, красным песком. Джон решает убить его, когда догонит, и именно в этот момент просыпается. * * * Следующий раз они с Барти встречаются в церкви, на воскресной проповеди. Барти приходит, как положено, вместе со всеми, но явно не слушает пастора, отца Абрахама — впрочем, его уже никто не слушает, у него каждую неделю одна и та же молитва, одно и то же обращение к пастве, и неизменные бредни о том, что живущие на Земле Обетованной — и есть те самые праведники, которые вот-вот наследуют землю. Джон в это не верит, да и мало кто из горожан верит — минимум трети вовсе нет дела до бога, они прибыли на Землю Обетованную ради надежной границы и легальной марихуаны. Но Барти не из таких. Хотя это тщеславно, но Джон почти уверен, что Барти пришел на мессу ради него. Эта теория подтверждается, когда Барти встречает Джона у дверей церкви после службы. — Ты веришь в то, что ваш пастор говорит о Дне Хаоса? Это совсем не тот разговор, который Джон хотел бы завести с Барти. Но, с другой стороны, тот хотя бы его не избегает, значит, дела идут хорошо, и у Джона по-прежнему есть шансы на продолжение. — Что его послал бог, в наказание за наши грехи, как всемирный потоп и все такое? Иногда верю. Иногда нет. Это слишком уж хорошее оправдание. Джон замолкает, но Барти смотрит на него так, как будто ждет продолжения, и тот добавляет: — С другой стороны, грехов в этом мире было до черта и больше, так что на месте Бога я бы попробовал как-нибудь их урезать. Только не знаю, стало ли их меньше после Дня Хаоса. Барти продолжает молчать, он смотрит Джону в глаза — точно на допросе, тот знает, как это работает: молчишь, смотришь в глаза и ждешь, пока человек разговорится. Что ж, Джон с самого начала решил подыгрывать Барти. Он готов продолжать. — Знаешь, что я сделал? — Джон заставляет себя это все сказать, потому, что должен сказать хоть кому-то, и Барти кажется ему подходящим кандидатом. — Что сделал человек, которым я был до того, как потерял память? Устроил массовую бойню в церкви. Не в День Хаоса. Просто так. Потому что, твою мать, захотел устроить бойню. — Если ты ничего не помнишь, то почему так уверен, что это сделал именно ты? Может быть, ты считаешь себя виновным только потому, что хочешь этого? Джон фыркает. Барти, может быть, и умный парень, но психоаналитик из него бы не вышел. Нельзя говорить подобные фразы с таким видом, как будто ты знаешь правду. — Сохранилась запись с камеры наблюдения. Не вся, но этого мне хватило. Я виновен. Он вздрагивает всем телом. Не стоило говорить эти слова, особенно тому, кому хочешь нравиться, а Джон хочет нравиться Барти, хочет, чтобы тот видел только его лучшую сторону. Барти кладет руку ему на плечо, снова, как ту встречу у электрощитка. — Все хорошо, — тихо говорит Барти, и вдруг Джону действительно становится хорошо. Это его почти пугает: он знает Барти слишком мало времени, чтобы можно было вот так просто поверить его словам, позволить ему себя успокаивать. Джон стряхивает с себя его руку и уходит прочь. Ему стоит пройтись по улицам — мало ли что случится после мессы. * * * Джон не из тех, кто будет обманывать самого себя. Он прекрасно понимает, что встреча с Барти что-то точно сковырнула у него внутри, перевернула какой-то камень — а под камнями никогда не найдешь ничего хорошего. Мокрицы, черви, разная дрянь, которую обычно топчут сапогом. Ему не нравятся эти мысли, не нравятся сны. Как будто кто-то пробил его душу багром и теперь тащит куда-то. Барти тащит куда-то, если говорить прямо. Иногда ему кажется, что Барти не столько пытается с ним сблизиться, сколько наблюдает, подглядывает, пытается что-то раскопать, и это совсем не делает ситуацию лучше. Джон не из тех, кому нравится жить с сомнениями и всякими «может быть» — он привык быть твердо уверенным во всем: и в том, что творится в мире вокруг, и в том, что творится внутри его головы. А внутри его головы, раз уж на то пошло, может твориться черт знает что. Черт знает что, которое один раз уже прорвалось наружу. * * * В понедельник он звонит Мори и говорит, чтобы тот прислал Барти в участок, и когда тот приходит, Джон припирает его к стенке — почти уверенный, что если Барти захочет вырваться, то сделает это, но агрессивное наступление дает ему небольшое преимущество. А Джон знает: именно небольшие преимущества обычно и приводят к победе. — Итак, Бартоломью Ноэль Огилви, или как там тебя зовут на самом деле, — спокойным тоном говорит он, — я хочу, чтобы ты выложил мне всю правду о том, чего ради сюда притащился. Барти вздыхает, легко толкает Джона ладонью в грудь — тот тут же машинально отстраняется, отступает на шаг — и поправляет очки. — Исключительно ради тебя. Он явно старается выглядеть спокойным, как обычно, но Джон слышит, почти чувствует, как тот напряжен. — Одежда, в которой ты привык меня видеть, даже мое настоящее имя, хотя это несколько рискованное решение — все исключительно ради тебя, Гарри. На последних словах он смотрит Джону прямо в глаза, и тот снова хочет попятиться, но вместо этого подступает ближе, вплотную к Барти, толком не понимая, хочет ли он встряхнуть его или поцеловать. Лишь бы заткнулся. — Я не был уверен, мне нужно было убедиться, что ты не лжешь — не одному мне, разумеется, у нас есть кому проверять связи и контакты. К слову сказать, у вашей компьютерной сети паршивый уровень безопасности. Но теперь я твердо знаю, что ты не перебежчик, и поэтому я могу говорить с тобой прямо. Так и знал, что ты зовешь меня для откровенного разговора, поэтому взял с собой одну ценную вещь. Он достает из-за пазухи какую-то фотографию, держит ее осторожно, как величайшее сокровище. — Вот смотри, — Барти протягивает ему фотографию, и тот смотрит. Парочка на фото улыбается, они обнимают друг друга, так, как будто в целом мире никого больше нет. — Это я и Гарри. Джон смотрит на фотографию и снова прокручивает внутри головы все свои сомнения. — Похож на меня, — кивает Джон. — На мою лучшую сторону. Он действительно похож — слишком похож, чтобы можно было списать это на совпадение или ошибку. Мужчина на фотографии одет в деловой костюм, с виду — чертовски дорогой, не у каждого парня с Уолл-стрит такой бы нашелся. Еще галстучная булавка и запонки, насколько можно разглядеть на фото — тоже не из дешевых. Костюм здорово смахивает на тот, который носил устроивший бойню в церкви. А еще у мужчины лицо Джона и его улыбка. — Это ты, Гарри. Как я и говорил, ты потерялся, но я тебя нашел. — Не нахлестывай коней раньше времени. Человек на этом фото — чертов Джеймс Бонд, а я скорее Пэт Гарретт, тебе не кажется? Барти усмехается и качает головой: — Знаешь, если бы я увидел, что ты действительно стал другим человеком, я бы оставил тебя в покое, но ты по-прежнему Гарри. Собравший себя по частям, по другим чертежам и схемам, поэтому детали отличаются, но суть осталась прежней. Он берет Джона за руки, поднимает их, точно предлагает ему самому взглянуть: — Крутой ковбой, который педантично вычищает из-под ногтей грязь и подпиливает их. Твои настоящие ковбойские сапоги всегда отдраены до блеска. Ты любишь устраивать представления, чтобы впечатлить тех, кто на тебя смотрит, и не ради пустого бахвальства — ты умеешь распорядиться этим впечатлением. Ты говоришь почти как он — слова иногда другие, однако, построение фраз ни с чем не спутать. Двигаешься как он — и в постели тоже, замечу, ты сохранил все старые привычки. Некоторые люди становятся кем-то другим, потеряв память, меняются полностью. Но только не Гарри Харт. Барти гладит его пальцы, смотрит ему в глаза. Джон видит в его взгляде больше, чем хотел бы: слишком много надежды и почти столько же отчаянья. — У тебя есть имя. Ты не Джон Доу, ты — Гарри Харт. Джон не знает, что ответить. Даже не знает, хочет ли он отвечать. Он не хочет иметь ничего общего с человеком, который однажды зашел в церковь и убил всех, кто там находился, кем бы этот человек ни был. — Я хочу отвести тебя туда, где тебе самое место. Уверен, наши врачи помогут тебе все вспомнить, и ты станешь тем, кем был. — Эй, Барти, — Джон резко высвобождает руки, — может, сперва узнаешь, хочу ли я вспоминать? Я тут уже привык ко всему, а еще я тут нужен, Франклин без меня не справится. – Не называй меня «Барти». Ты всегда говорил, что это имя звучит слишком глупо, и обращался ко мне иначе. Попытайся вспомнить – и если не вспомнишь, то я уйду, и все закончится. Обещаю. Он снова берет Джона за руку, тянет ее к своей шее, и тот сам подается вперед, прижимает ладонь к коже, чувствуя пульс, а потом поднимает выше, ведет руку к затылку, чувствует тепло его кожи. И это тоже чертовски уютное ощущение. – Как ты меня называл, Гарри? – спрашивает Барти. * * * У него внутри остались какие-то обрывки, которые Джон предпочитал не трогать, потому, что они принадлежали человеку, устроившему бойню в церкви. Если он хочет уйти, бросить все, что здесь у него есть: работу, знакомых, старательно начищенные сапоги, возможность через пару месяцев заменить красную ленту на желтую, с которой у него будет право купаться в пруду и пить пиво, если он хочет перестать быть Джоном Доу – нужно просто запустить руку в эти обрывки. Множество всяких «если»: если все, что он сейчас услышал, не ложь, если можно вернуться туда, откуда пришел, и начать все заново, стать тем человеком, которым когда-то был, если тот человек еще существует, и воспоминания где-то на дне головы еще можно оживить – там нет ни одного неповрежденного, все до последнего сломанные и побитые, но даже из разрозненных частей иногда удается сложить вполне сносное целое. Он делает глубокий вдох и говорит себе, что пришла пора попробовать. Какого черта, он же шериф, большой страшный серый волк в маленьком городке. Ему нечего бояться внутри собственной головы. * * * Обрывки и обломки у него в голове: чужие фотографии, аудиозаписи, чьи-то голоса – спокойные разговоры, споры, смех, предсмертные крики. Отдельные образы: игра в крикет с кем-то, имени кого уже точно не вспомнить, поцелуи, выстрелы – стреляет он, стреляют в него – прыжки с высоты, удары, ощущение страха, прошивающее насквозь, когда кто-то окунает его головой в бочку с водой и держит, не давая вырваться. Одновременно слишком много и слишком мало всего, Джон – или тот, кем Джон был, или кем станет, если во всем разберется – пытается зацепиться хоть за что-то, как когда лежал в больнице, едва пришедший в себя, и перебирал все, что мог вспомнить, до того, как узнал правду. Но теперь он хотя бы знает, что ищет, кого он ищет. Львы и единороги, твою-то мать, это почти смешно. Он пытается сосредоточиться на поцелуях и прикосновениях, а еще – на голосе, который слышал так же отчетливо, как свой собственный. Это все равно, что идти по следам единорога во сне. * * * – Как ты меня называл, Гарри? – спрашивает Мерлин. И это – та граница, у которой можно остановиться, развернуться и уйти прочь, остаться здесь, на Земле Обетованной, где у него есть все, что нужно для жизни: привычный мир, собранный из правил и обещаний, и нерушимых законов, кукурузные поля, пыльные дороги, молитвы, кантри, лимонад, разведенный из старого концентрата. Или можно сказать правду, поверить, что в мире снаружи для него найдется место, что где-то там у него по-прежнему есть друзья, такие же, как он сам, способные убить с одного удара. Он запускает руку в воспоминания и пытается выудить оттуда хоть что-то, хоть какую-то подсказку, но там не осталось ни единой целой части. – Как ты меня называл, Гарри? «Я не Гарри» – вот что он может сказать. «Я называл тебя Мерлином» – или вот что. Ему нечего бояться внутри своей головы или на Земле Обетованной, но мир полон чудовищ, большая часть которых выглядит как люди, не как чертовы единороги, и Джон – Гарри, не имеет значения – не уверен, что готов с ними столкнуться.