Заткнись и поцелуй меня

*** Тёмные, мутные воды. И пульсирующие алые нити, пунктирами обозначающие путь. К чему? Роман шагает в это странное море, раскинувшееся до самого горизонта. Прибрежные волны смыкаются вокруг его лодыжек — сначала тёплыми, поглаживающими касаниями, а потом и горячими, раскалёнными тисками. Роман теряет равновесие и падает в воду, которая тут же смыкается над ним, с гулким хлюпом втягивая его в себя. А сам Роман с наслаждением втягивает упоительный, самый сладостный аромат — крови. Всё то море, что так манило к себе чернеющей бездной вод, оказывается бескрайним морем крови. И Роман устремляется ниже, глубже, чувствуя во всём теле необычайную лёгкость и, впервые за долгое время, насыщение, как вдруг его чуткого слуха достигает детский плач. Он идёт откуда-то с поверхности, уже едва слышный, приглушаемый толщей багровых вод. Роман пытается выплыть, но каждое движение наверх даётся ему с огромным трудом. Что-то словно тянет его вниз. Вокруг щиколоток обвились жалящие путы. Роман вскрикивает, и тут же захлёбывается некогда столь желанной кровью, хлынувшей в рот, ноздри. Глаза застилает мутная, красная пелена, и Роман уже готов покориться, остаться, когда новый взрыв плача заставляет его утроить усилия. Сквозь слипшиеся веки он видит слабое сияние. Скорее наугад, чем наверняка, Роман старается ухватить это, поймать. Запястья прошивает тянущей болью, но в следующее мгновение он уже выныривает, а в лёгкие врывается спасительный воздух. Роман наконец может открыть глаза и чуть снова не уходит под воду, когда видит, что происходит с его руками. Вены — те самые вены, что он когда-то вскрыл в тщетной попытке уйти — источают мерный, красноватый свет. Пульсирующими алыми линиями он выходит из запястий и прокладывает путь над волнующимся морем, куда-то за линию горизонта, откуда до Романа доносится детский плач. Надин плач. *** Питер ворочался во сне. Ему опять снилась какая-то хрень. Он видел, как Роман тонет, но ничего не мог с этим поделать. Ноги приросли к берегу, а тело задеревенело. Кричать тоже не получалось. Рот просто раззевался, как у рыбы, вытащенной на берег, но звуки из него выходить упорно не желали. Это место ему категорически не нравилось. Назвать водой дрянь, в которой скрылся Роман, у Питера не поворачивался язык. Это было чем угодно, но не водой. Питеру даже показалось, что море — живое. И пахнет совсем не так, как должно. Когда Роман нырнул, Питер чуть не сошёл с ума. Попробовал перекинуться, но не вышло. От отчаяния и бессильной злости он взвыл. Безмолвно. И едва не поперхнулся, когда увидел, как Роман выбирается из воды, держась за собственные же вены — из рассечённых каналов хлестала чёрная кровь, сплетаясь в причудливые узоры, уходящие вдаль. А потом Питер проснулся. Над ним возвышался Роман. Живой и невредимый. В домашних брюках и кофте с закатанными рукавами. Питер порывисто схватил Романа за запястья и притянул к себе. Провёл пальцами сначала по венам одной руки, потом второй, машинально отмечая сбившееся сердцебиение Романа. — Ты чего творишь? — хрипло спросил Роман. — Да так, дерьмо приснилось, — глупо улыбнулся Питер. — Какого сорта? — напрягся Роман, так и не выпустив руки из пальцев Питера. — Да… Море какое-то странное. Ты в нём тонул. А потом не тонул. Из твоих вен хлестала кровь и… — … указывала путь, — продолжил за него Роман. — Питер, кажется, я знаю, как найти Надю. — Знаешь? Но как? — Я не уверен, но… мне нужна твоя сестра. Собирайся.