Увлечение

– Я написала новую главу, – говорит Это, и Татара поднимает глаза от цветов, неловко скользит пальцем по стеблю и царапается о шип. Это следит за ним, склонив голову набок – темные глаза в прорезях бинтов – и смеется, ловит за руку, подносит пальцы к губам и слизывает кровь. В этом нет ничего эротичного. Татара знает: Это просто любит кровь, его в том числе. Еще она любит свои книги и своих героев. Татаре плевать и на первое, и на второе. Литература, особенно японская, его мало интересует, а плоть, которая упруго тянется под зубами, на вкус гораздо приятнее, чем кровь, но он никогда не говорит об этом. Это, наверно, до сих пор уверена, что у них схожие увлечения. На самом деле с тех пор, как Татара присоединился к Аогири, увлечений у него не осталось. Кроме одного. Которое растягивает губы в улыбке и манит за собой. В комнате Это темно и душно. Окна наглухо закрыты плотными занавесками. Светится только экран ноутбука, отбрасывая рваную тень на стол. В нос бьет резкий запах кофе вперемешку с сигаретным дымом. Это говорит, что сигарета помогает сосредоточиться, но Татара знает, что она курит редко – только когда заходит в тупик. – О чем новая глава? Это увлеченно говорит, но он не слушает, подходит ближе и кладет ладони на плечи. Плащ с тихим шорохом ложится ей под ноги. Чтобы снять все бинты, нужно немало времени, но Татара не торопится. В первую очередь он освобождает лицо – оглаживает пальцами острые черты, сдвигает вниз свою маску и наклоняется. Губы Это липкие и горькие на вкус, возможно, от кофе, но Татаре кажется, что они всегда были такими. Это снова начинает говорить, как только он отодвигается, а Татара возвращается к бинтам. Снимать их медленно, скользить губами по каждому освобожденному сантиметру кожи – своеобразная традиция, и он опускается на колени, развязывая затейливые узлы. На то, чтобы снова в них опутаться, наверно, тоже нужно немало времени, но точно Татара не знает – он всегда уходит до того, как Это начинает приводить себя в порядок. – Ты меня слушаешь? – Это едва ощутимо гладит его по волосам и приподнимает за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Она с нажимом проводит пальцем по уголку губ – там, где кожу разрезает тонкий светлый шрам. – Слушаю, – Это единственная, кому он позволил увидеть этот шрам – напоминание о том дне, когда он потерял семью и нашел нечто иное. – Последние пару минут я говорила на тохоку. Ты ведь не знаешь этот диалект? – Не знаю. Хватит разговоров. Все бинты уже на полу и напоминают свернувшихся змей. Татара тянет Это на себя, обхватывает ладонями небольшую грудь с острыми сосками. Это смеется и откидывает голову – темные волосы окутывают ее плечи и делают похожей на русалку, которая хочет похитить его душу. Это любит все контролировать, и он не возражает – ни когда она с силой толкает его в грудь, заставляя сесть на кровать, ни когда неторопливо раздевает его. Он дергается только когда она снимает его маску и отбрасывает в сторону. Без маски лицо кажется непривычно пустым, но Татара забывает о ней, когда Это опускается сверху, обхватывает холодными пальцами его член и направляет в себя – туда, где горячо и узко. Контраст такой, что Татара быстро теряет былую выдержку, сжимает ее бедра и начинает двигаться, задавая ритм. Раскаленная тишина бьет по ушам. Ни он, ни она не позволяют себе ни одного лишнего звука. Татара – потому, что тогда он проиграет самому себе. Это... Он не знает, почему и его это мало волнует. Это целует его в шею, скользит по коже зубами, и он не останавливает ее. Боли он не чувствует, только легкое покалывание там, где разрывают кожу. Это всегда хочет крови, когда возбуждена, а ему совсем несложно потакать ее маленьким прихотям, тем более что рана затянется очень быстро. – Ты недавно ел? – Это поднимает голову. Ее губы ярко-красные и блестят. Татара тянется вперед, чтобы поцеловать их. – Чувствуется какой-то привкус. – Да. – Кто это был? Татара никогда не мог понять смысл этого вопроса. Он не запоминает лица своих жертв, не обращает на них внимания. Жертва должна быть не старой и не больной, остальное его не интересует. С Это все по-другому. Наверно, она даже любит людей в каком-то смысле. Ее мысли ускользают от Татары, остаются ему непонятны. – Какая-то женщина. – Красивая? – Вкусная. Татара дергает ее на себя, прерывая поток бесполезных вопросов, и проникает глубже. Это охает и смеется, цепляясь за его плечи. – Ты неисправим. Он и не думает спрашивать, что она имеет в виду. Сейчас Татара мыслит желаниями, а не словами – краткий миг передышки, который он может себе дать. Влажные волосы липнут к лицу и плечам Это, превращая ее в неясное темное пятно. Она стискивает бедра, и Татара ведет пальцами вверх по животу, ловя отзвуки ее удовольствия, чуть царапает ногтями грудь и ключицы и на секунду сжимает ладонь на горле – тонком и хрупком, как все ее тело, кажется, слегка надави – и сломается, но он знает, какая сила скрыта под иллюзией беззащитности. Татара закрывает глаза, когда вдоль позвоночника проходит дрожь, и позволяет себе блажь – крепче обнять Это и уткнуться лбом в плечо. Чтобы затем отпустить почти сразу же. – Уже уходишь? Это расслабленно вытягивается на кровати и поворачивает голову в его сторону. – Да. – Татара уже успел одеться и последним штрихом возвращает маску на ее привычное место. – Может, мне заставить тебя остаться? – Это садится и наклоняется, рассеянно подцепляет пальцами бинты на полу. – Привязать к кровати, чтобы ты и пошевелиться не мог, сделать своим рабом? Она неожиданно оказывается рядом, обманчиво плавным движением забрасывает бинт вокруг его горла и чуть стягивает, будто в отместку за его действие раньше. – С недовольным Кано, который останется без охраны, будешь разбираться сама. Это вздыхает и неохотно отпускает его. – И разве ты уже не сделала меня рабом? Татара помнит ту беззвездную ночь, огромную черную фигуру на фоне темного неба. – Я предложила тебе выбор. Ты сам решил мстить, а не упиваться потерями и жалостью к себе. Тела вокруг. Тяжелый запах крови, превращающий его в загнанного зверя. Черная тень перед ним вдруг сжимается, как шарик, из которого со свистом выходит воздух. – Не жалеешь? – Нет. Месть приятна, особенно когда долго ждешь. Он уходит, аккуратно закрыв дверь. Так долго, что уже перестаешь ждать, и на первый план все больше выходят другие увлечения. Которым становится сложно противиться.