Their Sunset

      Тёплый свет струится сквозь неплотные кружевные шторы, очерчивает греческий профиль светловолосого юноши, мягко накрывает лицо девушки. Стены — каменная кладка — уже не кажутся такими холодными, какими предстали несколько минут назад.       Она следит за тем, как он каллиграфически выводит своё имя и расписывается. Он выглядит безумно возбуждённым, взбудораженным — для него всё происходящее ново, да и для неё тоже. Но девушка, на удивление, сохраняет спокойствие — пытается показать, что с ней всё хорошо, но в душе — пропасть. Она волнуется, а внутренности сжимаются в томительном ожидании.       — Сегодня чудная погода, как раз для такого необыкновенного дня! — лицо мэра сияет от предоставленной ему чести — узаконивание отношений несчастных влюблённых. — Китнисс, ваш черёд, — девушка принимает ручку, поданную юношей, и неровно расписывается в конце, даже не прочитав ни единого пункта, которые были внимательно изучены Питом.       «Если уж он посчитал этот документ корректно составленным, то нет опасений, чтобы его не подписывать», — подумала девушка, кротко улыбнувшись.       Когда Китнисс выпрямилась, отложив ручку на стол, мужчина поставил соответствующие печати на бланке, чтобы он стал действительным. Девушка внимательно следила за каждым движением мэра, крепко вцепившись в руку Пита. Её желудок скрутило от неопределенной истомы, которая в миг одолела всё её тело — от кончиков пальцев ног до самой макушки. А юноша почувствовал её дрожь, её волнение и глубокие чувства, которые она передала ему, встретившись взглядами.       Мужчина запечатал подписанный документ в конверт и уведомил молодых людей, что он отправит его в Капитолий для подтверждения брака президентом. Китнисс вздрогнула при упоминании слова «президент», представляя, как Кориолан Сноу качает головой, держа в руках документ, — не верит.       — Всё в прошлом, — шёпот юноши немного успокаивает её, и она соглашается.       — Не смею больше задерживать вас! — мистер Спенсер искренне пожимает руку Питу, улыбается девушке. — От имени всех жителей Двенадцатого Дистрикта я поздравляю вас с этим знаменательным днём! Как же долго мы этого ждали! — мужчина не перестаёт говорить, пока они не покидают стен Дома правосудия. — Вы уже решили, как отпразднуете этот день?       — Да, знаете ли, мы последуем старой традиции нашего Дистрикта, — уверенно произносит Пит, поглаживая своими пальцами ладонь девушки.       Мужчина кротко кивает, и они расходятся.       Медленно прогуливаясь вдоль домов в Деревне Победителей, они и не замечают, как на улице вечереет. Для них буквально пропало время, а мысли уплыли, словно облака с ясного неба. Мерное покачивание деревьев потоками южного ветра доводит их до высшей точки спокойствия и умиротворения, а тихий шелест укрывающей эти деревья листвы, больше похожий на зов умерших душ, раздаётся по всей округе, но не нарушает созданной атмосферы, наоборот, является её полноправной частью.       Связка ключей в руках девушки чуть подрагивает и отказывается попадать в скважину, поэтому на помощь приходит парень, ловко проворачивая ключ по часовой стрелке. И когда они оказываются внутри своей обители, а дверь захлопывает сильный порыв ветра, их настигает волнение и душераздирающие чувства.       Тишина была настолько громкой, а чувства такими же противоречивыми, что на миг показалось — смерть рядом.       Пока Пит не подготовил тесто и не дотронулся до руки Китнисс, она совсем забыла, где находится и для чего. Всё было словно в тумане, когда они присели у зажжённого камина, наблюдая за тлеющими угольками, поместили кусок теста, удерживая его специально заготовленными щипцами, и заворожённо следили за тем, как поджаривается их хлебец.       Треск поленьев был то сильным, словно бы это непреодолимый пожар, то совсем тихим, как порхание бабочки. А огонь будто бы подталкивает Китнисс в объятия Пита. Она боялась сгореть, боялась, что её внутренний огонь проснётся и воссоединится с огнём в камине.       Юноша аккуратно отламывает кусочек хлебца и поворачивает голову к Китнисс, устроившейся рядом с ним.       — Пит, — выдыхает она, не смея больше произнести ни слова, когда видит, сколько решимости и несказанных доселе слов в этих горящих голубых глазах.       Он мягко держит её левую руку в своих ладонях, поглаживая жемчужину на её кольце. Китнисс не скрывает от Пита свою улыбку, снова вспоминая их поцелуи на пляже и впервые возникший голод — неутолимое чувство.       — Я всегда представлял этот момент, когда думал о нас, нашей жизни, и не мог представить, насколько прекрасно это будет на самом деле. И я признаю, что, когда говорил об этом на весь Панем, не мог даже подумать о том, что это действительно сбудется, — его взгляд не может сосредоточиться на чём-то одном: сначала он буквально ощупывает им её тело, уделяя особое внимание её голым коленям и груди, которая чуть приоткрылась, когда девушка наклонилась, а лямка скатилась с плеча, потом он скользит по лицу Китнисс, а дальше и вовсе отнимает свой взгляд, направляя его куда-то вдаль. — Я был уверен, что ты не сможешь подпустить меня к себе, но добивался твоего разрешения быть рядом снова и снова. Мне удалось, и я могу поклясться, что больше не покину тебя, будь то отъезд или забвение, возможно, смерть, — его голос дрожит, и Китнисс крепче сжимает его руку, не переставая глядеть на него, — я всегда буду рядом, Китнисс. Даже если ты этого не захочешь — я буду с тобой, — девушку подтягивает его ладонь к своим губам и целует, выражая безмерную благодарность и любовь таким незамысловатым жестом.       — Не говори этого, — резко говорит она, опуская его ладонь и вызывая в парне лёгкое непонимание. — Пожалуйста, Пит, я хочу, чтобы сегодня мы забыли о смерти, о забвении, как ты сказал. Не думай об этом, только не сейчас.       И он согласно кивает — сегодня не тот день. Девушка забирает у него кусочек хлебца и подносит к его рту, заставляя надкусить, и откусывает сама, наслаждаясь вкусом пряностей. Она переставляет оставшийся хлеб на столик и возвращается в исходное положение, убирая волосы со своих плеч.       — Этот день можно соотнести по значимости со всей моей жизнью, в которой ещё не было такого торжества, если это можно так назвать, — она смолкает, не зная, что ещё сказать, но находит силы привести мысли в порядок и меняет своё положение, подгибая ноги под себя. — Ты так много значишь для меня, — она сидит напротив него, не двигаясь, смотрит в его глаза, будто пытаясь увидеть в них свои собственные мысли. — Я люблю тебя, Пит Мелларк. И мне бесконечно стыдно, что эти слова ты слышишь не часто, — Пит отломил ещё кусочек хлебца, разделил его пополам и поднёс одну часть ко рту Китнисс, а вторую отправил к себе в рот.       — Ты не должна винить себя в этом, ни в чем из этого, — он приблизил свои губы к её уху, опаляя кожу девушки своим горячим дыханием. — Я так люблю тебя, что не могу представить, насколько тебя ненавижу, когда я не в себе, — девушка откровенно дрожит от взгляда и голоса Пита. — Ты особенная сейчас, — он сглатывает слюну, снова окидывая девушку взглядом, — такой ты бываешь только в моих самых смелых мечтах.       — Какая я? — не удерживается девушка от того, чтобы не уточнить, хотя и знает, какая она сейчас — раскованная.       — Слишком, Китнисс, слишком соблазнительная, — это звучит из его уст, как бальзам на душу, она хочет быть таковой для него, только для него.       Их губы, находящиеся и так слишком близко друг к другу, в миг встретились в нежном поцелуе, который был так похож на беззаботное раннее утро. Этот вечер стал для их отношений и для них самих возрождением. Начало их новой жизни в других ролях, большие надежды на будущее.       — Идём со мной, — Китнисс прерывает поцелуй, глубоко вздыхая, и тянет юношу за собой к лестнице.       Волнение подступает, когда за ними закрывается дверь в спальню. Каждое их движение озвучивается скрипом половиц, которому сопутствует тяжёлое дыхание Китнисс и Пита.       Он не может оторвать от неё своего взгляда — настолько она красива в лучах заходящего солнца. Её шелковистые на ощупь — а Пит запомнил это ещё при первом прикосновении — волосы цвета горячего шоколада сейчас отливали золотом. Она вся была драгоценным металлом для него, особенно сейчас. Глаза её необыкновенно горели — в них зародилось пламя, восходящее из самого сердца. А её смуглая кожа так и манила потрогать, притягивала юношу к себе.       Пшеничные от природы волосы Пита, ставшие ещё более золотыми от летнего солнца, сейчас светились, словно над его головой возник нимб. Он стал ангелом, которым и не мечтал быть. «Весь он идеален», — подмечала про себя Китнисс всякий раз, наблюдая за ним. Его красивое натренированное тело, милая улыбка и игривый взгляд всегда покоряли девушек, а когда он начинал говорить, то все они были готовы припасть к его ногам, были готовы подчиниться ему во веки веков. Но он не подпускал их ближе положенного расстояния — только Китнисс было позволено трогать его и обнимать, конечно, исключая единичные случаи смены этих «правил».       И сейчас они принадлежали только друг другу, осмелившись сократить расстояние и окунуться в объятия, наслаждаясь поцелуем.       Платье Китнисс, которое было подарено Цинной, хранилось ею до этого самого дня и сейчас так соблазнительно сидело на его обладательнице. Это платье было по-настоящему её: цвет, фасон и то, как оно выгодно подчеркивало её ещё не до конца нормализовавшуюся фигуру. Она долго сомневалась над тем, имеет ли она право надевать белое платье на свадебную церемонию. Белый цвет означал непорочность, чистоту, а уж себя девушка таковой назвать не могла, и тут даже дело было не в тех ночах, проведённых с Питом, скорее, в том, что её руки были по локоть в крови. Но Пит настоял именно на этом цвете, отсылаясь к традиции родного Дистрикта. И Китнисс приняла его решение.       Пит же был одет в светлую рубашку, подходящую к платью Китнисс, и тёмные брюки — достаточно консервативно, но ему так это шло, что сегодня все по-особенному смотрели на него, когда они шли на главную площадь. Девушка гордо вышагивала рядом с главным красавцем всего Дистрикта — таким она его видела, таким он был.       И сейчас их одеяния, которые до этого так хорошо сидели на обоих и так им подходили, небрежно лежали на полу, снятые под напором их чувств и желаний. Сами же молодожёны удобно устроились на кровати, застеленной свежим постельным бельём, которое приятно пахло лавандой и мятой. Их поцелуи не прекращались, перерастая в нечто большее, нечто интимное.       — Моя жена, — прошептал Пит, пробуя на вкус новое слово, и продолжил ласкать кожу Китнисс руками и губами.       Глаза девушки раскрылись от неожиданного обращения, и она приподняла голову с подушки. Пит оторвался от такой сладкой для него кожи Китнисс и взглянул на неё, покрасневшую и смутившуюся — очень привлекательную. В её глазах горел огонь, который был отражением то ли внутреннего желания Пита, то ли закатного неба, нависшего надо всем Дистриктом. Китнисс же подметила, как плавно окутали юношу оранжевые оттенки, исходившие от небесной глади.       Они не могли оторвать друг от друга своих взглядов, следя за тем, как их глаза растеряли собственные цвета из-за окутавшего их заката.

…I look into your sunset eyes Waiting for the moon to rise So I can feel your heat This love is so completely crazy…*

      Столько любви они ещё не видели друг в друге, а может и не замечали.       — Повтори, — вдруг попросила Китнисс, нежно удерживая лицо Пита в своих ладонях. — Пожалуйста, повтори, — она провела пальцами по его подбородку, опуская свои ладони ниже, к его груди, напряжённым рукам, которые удерживали его над телом девушки.       И он снова повторил это, услышав от неё облегчённый стон, а потом ещё и ещё, пока она тихонько не засмеялась от того, как сладко звучит слово «жена» из его уст и как ему нравится так её называть. В этом была вся прелесть момента.       Они без устали целовались, переполняя чашу собственного терпения, но не торопились. Изучающе, будто это снова происходило с ними впервые, они гладили друг друга, исследовали руками тела, доводя до исступления собственные чувства.       Грудь девушки тяжело вздымалась, когда его губы вновь и вновь касались её, нежно посасывали тонкую кожу, прикусывали её — все эти действия приносили Китнисс невообразимое удовольствие. Она стонала, не представляя как ещё может выразить свои чувства, она буквально задыхалась, не переставая ёрзать. Китнисс гладила его тело, подталкивая к продолжению, а он наслаждался её умелыми руками — то, как она его ласкала, погружало его на океанское дно, где скопилось все его возбуждение, а её обнаженная благоухающая кожа одурманивала, не позволяя оторваться.       — Пит, милый, пожалуйста, — ласково просила она, хватая ртом недостающий воздух, а потом снова целуя его.       И Пит поддался её уговорам — его тело и само изнывало от нарастающего вожделения и необходимости удовлетворить свои потребности. Девушка приняла его полностью не сразу, но с каждым новым движением он входил в неё всё глубже и глубже, в один момент наполнив до конца и замерев, наслаждаясь этой глубиной. Китнисс нашла его ладонь и чуть сжала, привлекая к себе внимание. И он посмотрел на неё — всю такую манящую и доступную сейчас: полуприкрытые веки, дрожащие припухшие губы и обнажённое донельзя тело.       — Продолжай, — она провела своей ладонью по его волосам, путаясь в них пальцами, — так хорошо, — простонала она, двинувшись бёдрами вперёд, и Пит не сдержал отрывистого вздоха.       — Китнисс…       Они были вместе десятки раз до этой ночи, долгие годы до этого события, но именно эта ночь запомнится им навсегда.       — Теперь ты навсегда моя, Китнисс. Моя жена, — он обнимал её так любовно, так крепко; сейчас она была его началом, а может — продолжением, но они были единым слаженным механизмом, одним целым.       Солнце ушло за горизонт, а вслед за ним небо затянула тёмная пелена с россыпью звёзд.       Звуки их общего наслаждения наполнили комнату до краев, впитываясь в стены. Их запах смешался и сейчас всякий раз норовил забиться в нос при вдохе. Вся атмосфера пропиталась их удовольствием.       Китнисс уже дрожала в его руках, пока Пит делал завершающие толчки и, наконец, тоже достиг самого пика, будто взлетев до небес вместе с девушкой. Юноша ослабил свою хватку, но из своих объятий девушку так и не выпустил, рухнув с ней на мягкие подушки, ставшие пахнуть ими самими, но никак не лавандой.       — Муж, — прошептала Китнисс, засыпая и прижимаясь к влажному телу Пита, — муж, — она с усилием дотянулась губами до его губ и мягко их накрыла, возвращая себя к жизни, к реальности и снова прокручивая в голове начало их дня, а потом и их совместный закат.