Не твоя вина

Иногда Вестнику Андрасте хотелось вылакать в одиночку как можно больше местного пойла, так, чтобы после путаться в ногах, а поутру проснуться на конюшне от воплей Деннета или дружеского пинка Блэкволла. Когда пьянеешь, мысли лёгкие, звенящие, а уж как шустро вылетают из головы! Конечно, Жозефина бы отчитала его, как дитя: мол, не пристало благородному господину нажираться в сопли с собственной солдатнёй. Вирен никогда с нотациями не спорил. Знатная девица, увешанная драгоценностями с его кулак, уж точно не поймёт: иногда лучше напиться и натворить огромную кучу мелкой дури, чем в трезвом состоянии выдать одну большую. Главное – чтобы язык отказал раньше разума, потому что иначе можно вляпаться и по-крупному. К чему такие ухищрения, твердит лощёная аристократка, похожая на породистую лошадь. Тебе не обязательно пить, чтобы забыться: ты можешь попросить Коула помочь. Словно паренёк с растрёпанными светлыми волосами – Вирен знает, насколько пряди жёсткие, насколько колют кожу – не живое существо. Всего лишь средство, которым можно воспользоваться, вроде пиявок или целебной магии. В общем-то, говорит Жозефина, его не надо даже упрашивать. Достаточно подойти к нему – и он почувствует в душе неполадку, исправит словом или делом; в конце концов – просто сотрёт источник боли из памяти. Она не поймёт, почему Инквизитор боится даже случайного столкновения с Коулом, говорит с ним лишь в толпе; Сера хихикает в кулак, утверждая, будто бравый Вестник Андрасте готов наложить в штаны при виде «демона». За такие шуточки он как-то раз подпалил ей зад – не сильно, но ей хватило, чтобы впредь издеваться исключительно с безопасного расстояния. «Не называй его демоном», – сказал тогда Вирен. «Не смей, или я заставлю тебя проткнуть себе глотку собственной стрелой, ты же знаешь, маги крови на это способны», – это он, переводя дыхание, несколько раз повторил про себя. В конце концов, Сера просто трясётся за собственную шкуру. Будь Инквизитор немного миролюбивее, он бы даже смог её понять. Забавный парадокс, когда хочешь видеть кого-то – и боишься, что ненароком он заглянет тебе в душу, заглянет слишком глубоко. И увидит то, что может изменить его. Слишком сильно, даже непоправимо навредить. Солас, конечно, тот ещё зануда, но насчёт духов Вирен предпочитал с ним не спорить. Дух становится демоном, когда получает приказ, противоречащий его природе. Так, или как-то вроде. Что случится с духом милосердия, если он поймёт, что причинил боль? Ответ очевиден, но вслух лучше не произносить. От одной мысли сердце сводит – такое себе напоминание, что оно пока на месте. Когда Коул рядом, вечно приходится думать, как не дать ему приблизиться – и не причинить боль, оттолкнув. - Это ты? Слушай, вроде в лазарете снова какие-то проблемы… - жалкие, жалкие слова, тонкая ширма, сквозь которую невозможно не заглянуть. Без единого лишнего слова он приближается, – сердце пропускает несколько ударов, так, что кружится голова – бережно берёт, сжимает обеими руками ладонь Инквизитора. То ли шёпот, то ли воспоминание о часто звучащем: - Я могу тебе помочь. Как никогда, нужно решительное «нет», но вместо этого Вирен прикрывает глаза: слышал когда-то глупую байку, будто бы демону или духу, чтобы разглядеть сущность человека, нужно видеть его зрачки. Не помогает, конечно же. Загрубевшие, тёплые, слишком настоящие пальцы гладят: лёгкая ласка, она же – изощрённая пытка. Он – дух. Нельзя. Конечно, в Круге побывать за всю жизнь Инквизитору так и не довелось, но отчего-то он легко верил: ни в одном Круге не научат, что у духов может быть дыхание, отголоски которого ощущаются сейчас на щеке. Там не расскажут, что духи могут быть настолько живыми. Прозрачные глаза, дрожащие светлые ресницы – прямо напротив; почти не ощущается сухой, быстрый поцелуй – только слегка покалывает губы. «Не думай об этом, он просто хочет тебе помочь», – повторяет Вирен, но злость и горечь душат лишь сильнее, когда он высвобождает руку, и, борясь с желанием ещё раз погладить спутанные волосы, настойчиво отстраняет Коула. Тяжело дышать, тяжело думать – но он, стискивая зубы, шепчет: - Не надо. - Тебе это нужно, - растерянно начинает паренёк, и прежде, чем он снова начнёт выворачивать чужую душу наизнанку, Инквизитор повторяет: - Не надо. - Горит, давит; всё, чего касаюсь, рушится, не хочу изменить, не хочу сделать хуже… Может ли он вообще чего-то хотеть? Коул недоумённо замолкает, будто только сейчас осознаёт, что всё сказанное относится к нему. Он ждёт чего-то; объяснений? Или хотя бы того, что Вирен всё-таки произнесёт столь волнующий его вопрос вслух? А может, ему просто тяжело видеть, как множится боль, словно вместо поцелуя – удар кинжалом под рёбра. Инквизитор через силу втягивает воздух, грудную клетку раздирает тупой, давящей болью. Он знает, что это не поможет – и по привычке отводит глаза, шепча то, что обыкновенно сам дух произносил в качестве утешения: - Это не твоя вина, Коул. Не твоя вина.