Наверное

      Я никогда не думала, что цвет моих волос повлияет на мою судьбу. Но это произошло, и для меня это стало, пожалуй, самым ироничным событием в жизни.       Да что там ироничным, последним!       В детстве, никому не нравился ярко-рыжий цвет моих волос, но мне казалось, что эта неприязнь порождена, скорее страхом перед адским пламенем.       Наверное.       Когда же родители куда-то ушли и так и не вернулись (я все ещё надеюсь, что когда-нибудь они за мной придут), я решила подружиться с лесом. И как бы глупо то не оказалось, шум деревьев стал мне колыбельной, а мелкая лесная живность — друзьями.       И совершенно мне было все равно на урывочные издевательства старых приятелей.       Не осознавая тогда, будучи маленькой девочкой, я научилась колдовать.       То, чего так боялись в то время люди.       Не понимая своего могущества до конца, я начала его бояться. И случилось так после глубокой лунной ночи, когда мне вдруг стало безмерно одиноко, и, не следя за своими шагами, чуть самостоятельно не ушла в магический мир.       Теперь же, когда моим глазам открывалась лишь площадь, видная через узкие отверстия в решетчатом оконце под самым потолком, в сердце невыносимой болью отзывались воспоминания о лесах, белочках, полях и я будто ощущала себя какой-то несчастной и ненужной Белоснежкой.       Скорее всего, это было именно так.       Как ни странно, воспоминания о моей Родине мне подарил неизвестный певец, исполнявший баллады и в первую нашу встречу (если это можно назвать встречей) заслонивший своими ногами единственный источник света в тюрьме.       В тот день я была очень на него зла.       В камере стало так тёмно, будто в ту безлунную ночь, когда я гуляла по лесу одна. И в то же время было очень светло, ибо песни, которые исполнял тот парень были волшебны.       И я говорю о том самом добром волшебства, когда вокруг летают феи, посыпая тебя волшебной пыльцой и хочется улететь вместе с крошками-волшебницами в небеса. Я говорю о том самом волшебства, когда хочется блевать от слащавости.

И музыка его надеждою светила, И в камере сырой она — ну вовсе не грустила.

      Моя магия не такая. Никогда не была такой.       Ни-ког-да.       Она темна словно глаза цыган, страшна, как трясина (да, в том лесу меня даже в трясина угораздило вляпаться) и жестока, как, впрочем, и многие бесчеловечные люди.       И, возможно, правы те, кто хочет сжечь меня на костре, ведь моя магия может нести лишь горе.       Для меня самой.       Ах да, они же ещё желали сжечь меня из-за мнимого вампирства! Хах, как смешно! И тот смертный приговор, где все это было упомянуто, вызвал лишь язвительно-веселую улыбку. А все из-за цвета волос.       Красный.       Красный, как луна в тот вечер, как древесина того дерева, прошедшего на костёр. И как тот самый костёр.       Я знаю то, что народ всецело поддерживает мою казнь, ибо красный, как кровь огонь будет лишь развлекать их.

 И, кажется, ты будто человек. Не ведьма рыжая и не вампиром названная Особенно для тех, кто дороже всех. Но стынет на костре твой крик на век И навсегда замолкнет сея мрачное сказание.

      А баллады о любви того паренька пока развлекают меня. И пусть они слащавы, как неразбавленный сахар, но в то же время горьки, как перец, мне нравится в песнях его то, что будто бы были они реальны.       Реальное всего мира.       И каждая рифма, тавтология в его словах — как сошедшая со страниц книги история.       Интересно, а к какой из книг принадлежит моя жизнь, моя баллада? Скорее всего, это маняще-интересные сказки братьев Гримм.       Кстати, если выживу, стоит подать ему идею наложить те сказки на музыку.       А я про него уже почти забыла.       К чьим же сказкам принадлежит история того парня? Я почему-то всегда думала, что к тем самым добрым сказкам про принцесс, драконов и башни. Но это оказалось не так.       В тот день, когда меня все же вывели из сырой темницы на воздух, по улице все ещё плыла очередная сиропная баллада.       И ничто не предвещало моей скорой кончины.       Оглянувшись на того музыканта, я ожидала увидеть прекрасное лицо обнищавшего аристократа. Но увидела лишь уродливую, угловатую рожу-маску надетую на день весельчака.       Его тело было искривлено, непомерно. Его руки были со скрюченными пальцами — непременно. И держали лютню. А глаза были добрые, немеренно. И сам он добряк, наверное.       И было в искривлениях его тела что-то прекрасное и отталкивающее одновременно.       Но его глаза светились, и света в них было больше, чем от огонька свечи, которая была основным источником света в моём старом сгоревшем доме.       И, пожалуй, я сама не заметила, как поуши в него влюбилась.       В ту секунду.       Наверное.

Полюбить через решетку тьмы, — Как глупо, и наивно, и печально, И хочется глотнуть ту смесь молвы Любовь испив нечаянно.

      Когда же меня в цепях провели мимо него, он даже не посмотрел в мою сторону, продолжая развлекать народ за жалкие гроши. Люди, кстати, боялись его чуть ли не сильнее меня.       А меня охватило отчаяние и странное спокойствие одновременно.       Противоречиво.

Тот парень с лютней пел прекрасные баллады. И ей казалось, что в них больше истины, а нежели отрады, Но выходя на свет увидела она, что парень тот — урод И сразу поняла, что в первый день мелодии его была обречена.

      Когда же меня возвели на помост с дровами, в памяти вспыхнуло синим пламенем старое заклинание. И когда огонь уже подбирался ко мне, губы лишь лихорадочно читали латинские слова по памяти.       И когда вся жизнь в страшных (читай «страстных») мучениях промчалась мимо, проскакали мимо глаз огненные белочки, пролетели искорки-феи, заклинание закончилось.       И жизнь тоже.

Когда же поняла, что нет снаружи красы той, что есть внутри Решила, что во что бы то не стало, Поделиться своими дерзкими, волшебными чертами И с криком: «Ты живи! — уйдёт.

      Но у молодого прекрасного юноши с лютней в руках жизнь лишь только начиналась. И пусть продлилась в сущей бедности и без любви, и пусть не так уж и долго, и закончился его век кружкой вина, но жизнь его чего-нибудь да стоила.       Да хоть ради молодой рыжей ведьмы.       Наверное.

И никогда ведь не узнает, что тот продал свой гений чистый За кружку старого вина. И цена ей, значит, будет такова.