Его Вдохновение

Мальвина устало трясет фарфоровой головой и вздыхает. Отворачивается. А Пьеро неуклюже держит в руках старенький музыкальный инструмент, словно не пробегаются несколько раз на дню пальцы по струнам. Такие вот ссоры у них последнее время слишком часто. Куклы есть куклы, они не растут, не болеют. Но сваливается в комочки вата, линяют от частой стирки одежды, и воспоминания накапливаются так же быстро, как падают осенние листья. У Мальвины волосы уже не блестят как прежде, да и нитки торчат кое-где из тела. А у Пьеро на руках дерево совсем потерлось, да и тело все в мелких трещинах, потускнела черная краска на глазах. Мальвина все чаще придирается к мелочам и обижается, словно какая-нибудь одинокая старушонка. А Пьеро каждый раз молча слушает, стоя неподалеку. Он смотрит в пол, ожидая окончания бури из слов недовольства, слез и странных обвинений. А потом играет: в разных тональностях, медленно или быстро, на разные стихи с разным размером. Но неизменно… с любовью. Только Мальвине. Для нее. О ней. Всегда. Но всему приходит конец рано или поздно, будь ты куклой или человеком — это неизменно. Пьеро сжимает покрепче неширокий гриф и впервые в жизни отворачивается.  — Куда ты? — спрашивает самая красивая кукла. Но ответа не слышит. Он уходит. Семенящим быстрым шагом. Решительно, от чего выглядит еще более нелепым. Пыль достает до длинных белых рукавов, и это бы не понравилось Мальвине: она любит все чистое и опрятное… Плевать! Пьеро напрягает глаза, заставляя себя смотреть только прямо. Чтобы не слышать больше упреков. Чтобы не видеть больше этого вечно ищущего несуществующих идеалов взгляда. Чтобы… подальше отсюда. Замолкают звуки, знакомые места сменяют неведомые, и все дальше их милый домик неподалеку от сцены… Пьеро перестает идти только когда замечает, что ноги уже не идут, а попросту волочатся, сшибая кочки и камни на дороге.

***

Сколько времени прошло? Пьеро не считал специально, хоть и подсознательно все-таки то и дело интересовался этим вопросом. А потом ругал себя, мотал головой, отгоняя мысли. Зачем знать? Несколько зим… И хватит об этом. Его гитарка потрескалась, и дважды уже рвались нижние струны. Он менял их, но звук уже не был прежним. Колки не держали больше струны, как положено. Весь он был как бездомный: потрепанный, запыленный, со спутанными черными волосами и потухшим взглядом. А впрочем… он и был почти бездомным. Просто печальный артист-бродяга. Он прошел несколько поселений, зарабатывая на жизнь музыкой. Сначала его вдохновляла дорога, затем неизвестные прежде обычаи и традиции, потом люди, но с каждым разом все труднее было подбирать рифмы на ходу. Слова словно застревали где-то в горле, а затем путались в языке и губах. Теперь ночами, поджигая пару деревяшек, будучи в пути, он царапал на песке стихи. Подолгу переправлял и менял местами строки, некоторые и вовсе вычеркивал, просчитывал верность ударений. А затем тратил немало времени на перебирание аккордов. Ему хотелось, чтобы они не были связаны с ней, все-таки те песни, что он писал прежде, были именно Ее. Мальвины. Эти — должны, обязаны были отличаться! И вот сейчас даже пальцы плохо слушались. В карманах ни золотого. И он хотел ее увидеть не менее сильно, чем человек в пустыне хочет глотка воды. И вот домик на горизонте. Только… Примет ли она его? Примет. Пускай гордая, вредная, но бесконечно добрая. Не может не впустить того, кто большую часть жизни верным псом был рядом и жил ею. Прижмет к себе, и ударит в нос сладкий запах, так напоминающий запах малинового чая. Но чем ближе Пьеро подходит, тем более неприветливым кажется ему их милый домик. Окна закрыты и зашторены. Дверь плотно обнимает стены. Цветы в клумбах пожухли и измученно скорчены. Пьеро тихонько толкает дверь бледной рукой. Пьеро взволнованно облизывает сухие губы. Пьеро ищет взглядом признаки жизни в покрытом пылью доме… Не находит. Тишина.