Сквозь стену

会 — First Sight В одно мгновение мелькнув перед лицом, тонкие пальцы ловко выхватили из его губ слабо тлеющую сигарету: — С каких пор ты куришь, болван? Дернувшись от неожиданности, молодой Книжник раздраженно вскинул голову, вперяя в незваного гостя жесткий неприветливый взгляд своего единственного глаза. Он не очень-то любил, когда какие-либо странные личности подкрадывались к нему исподтишка, однако еще больше рыжий не любил, когда эти самые личности отвлекали его от чтения. — Мы знакомы, солдат? — не пытаясь быть особенно вежливым, осведомился он у темноволосого незнакомца, который оперся о его стол ладонью и в данный момент с невозмутимым видом тушил добытую без особого труда сигарету о подошву собственного сапога. Азиат. Очевидно, японец. Около двадцати пяти. Высок. Красив. Униформа стандартная. Пятый легион. Сабля. Первый лейтенант, судя по нашивкам. Ну и какого черта, интересно, этому чурбану могло понадобиться в библиотеке? — Как знать, — слабо усмехнувшись уголками губ, уклончиво произнес тот на хорошем английском с легкой примесью японского акцента. — Я Канда. Канда Юу. Как и ожидалось, имя незваного гостя он слышал впервые. Да, определенно впервые. Но отчего-то эти высокие впалые скулы, разрез и цвет глаз, тонкие губы, телосложение, даже голос и манера речи — все в этом человеке тут же показалось каким-то очень смутно знакомым, будто давно забытым, бесследно утраченным кусочком мозаики, тенью из неизмеримо далекого прошлого. Рыжеволосый, нахмурившись, медлил, пристально вглядываясь в жесткие заостренные черты лица с выразительно изогнутыми бровями и непроницаемо темную радужку глаз в попытке отыскать в своей памяти хоть какие-то соответствия. В конце концов, теперь, после смерти Старика, он стал полноправным Книжником, а отмечать тончайшие детали и помнить лица всех, кого встречал даже мельком, проходя мимо, — это, мать вашу, его работа, пренебрегать которой у рыжеволосого не было ни права, ни желания. Его память не подводила еще ни разу, и если он видел этого человека раньше, то сейчас определенно должен… Пустота. Ни единой ассоциации, будто чистый лист в голове, и как ни пытайся заглянуть дальше, поймать хоть какую-то малейшую, похожую на легкий морской бриз деталь из прошлого, вокруг тебя одно непроглядное серое марево, а посреди него — непонятно откуда взявшаяся толстая, почти осязаемая серая стена, будто отделяющая часть памяти, какую-то явно запретную и важнейшую ее часть, от тебя самого. Что это еще за черт?! Откуда она вообще здесь взялась? Кто такой этот странный азиат, внезапно свалившийся ему на голову, и как воспоминания о нем могли оказаться стертыми из памяти Книжника? А главное, зачем? Раздражение росло внутри него наравне с любопытством исследователя, тем самым проклятым неуемным любопытством, что когда-то заставило маленького мальчика с именем, которого он уже и не помнил, избрать путь летописца без права вернуться назад. Для гостя прошло не более трех секунд, когда последнее таки победило, и, будто наконец сменив гнев на милость, рыжеволосый спокойно поднялся из-за стола, чтобы протянуть ладонь для рукопожатия, натянув на лицо стандартную вежливую улыбку: — Что ж, я Рэй. Будем знакомы? Тонкие, с виду даже хрупкие, длинные пальцы протянутой в ответ руки несли в себе неожиданно грубую силу воина и вместе с тем приятную прохладу. Темно-синие, почти черные глаза азиата смотрели с нескрываемым интересом — их хозяин, очевидно, знал многим больше, чем так старался показать. — Да... Будем знакомы, Рэй. * * * 知 — The Two — Курить вредно, идиот. Едва зажженная сигарета была наглым образом вырвана ловкими пальцами прямо у него изо рта. — Эй! Какого...! — успел было возмутиться Книжник, прежде чем с досадой поджать губы, видя, как японец привычным уже жестом превращает тонкую тлеющую трубочку из папиросной бумаги в бело-коричневую кучку мусора. — Канда, черт тебя дери! — Вот это вряд ли, — с широкой ухмылкой отозвался тот, падая в одно из дальних кресел читального зала и с облегчением откидываясь назад. — Как обычно страдаешь херней? — Уж кто бы говорил, капитан, — беззлобно огрызнулся рыжий, невзначай пряча недочитанную книгу под ближайшей стопкой бумаг. За последние четыре месяца темноволосый офицер азиатского происхождения по имени Канда Юу стал частым посетителем небольшой местной библиотеки, где коротал рабочие будни новоиспеченный Книжник. Японец редко брал книги для чтения, плевать хотел на документы военного назначения и всей душой ненавидел «эти идиотские отчеты». Обычно он появлялся здесь после обеда, начисто игнорируя правило тихого часа, с упрямством убежденного лекаря отбирал у рыжего очередную сигарету, а после садился где-нибудь неподалеку, молча наблюдая за работой, реже — заводя разговор. Он не навязывал свое общество, не пытался выведывать секретных данных разведки или подробностей из прошлого самого Книгочея, как не рассказывал ни слова и о своем собственном. Однако это настойчивое ощущение, что темно-синие глаза и холодный спокойный взгляд по-прежнему хранят в себе что-то, о чем рыжему знать никак не полагалось, не давало ему покоя. Эта загадка раздражала своей непостижимостью и в то же время манила интригой, привлекала интерес, не позволяя просто выгнать незваного и несомненно странного гостя к чертям. Увлеченный поисками разгадки, Книжник Рэй, сам не сознавая того, настолько привык к обществу молчаливого азиата, что когда тот исчезал на неделю-две, отправляясь на новую вылазку, в читальном зале, казалось, внезапно становилось как-то слишком уж пусто. Ну, не слишком, конечно, а так, совсем немного. Он положил перед собой очередной отчет и, на автомате вытащив из пачки новую сигарету, чиркнул спичкой. — Что, жить надоело, идиот? — мгновенно отреагировал голос из дальнего угла зала, заставляя рыжего вздрогнуть. За ним по-прежнему наблюдали. — С каких пор вас беспокоит мое здоровье, офицер? — едко поинтересовался он, выразительно выгибая бровь и демонстративно затягиваясь. Вырвавшись изо рта на выдохе, сизое облачко дыма устремилось вверх, на пару мгновений закрывая от него собеседника, оставляя на его месте лишь полуразмытую фигуру, силуэт, образ, напоминающий ему какого-то человека, тень из прошлого, чье имя и черты по-прежнему так настойчиво ускользали от глаз. — С самого начала, идиот, — произнесли в ответ, вновь швыряя его сознание к той скрывающей часть памяти стене внутри собственной головы, непреодолимой мрачной твердыней возвышающейся посреди серого марева прочих воспоминаний — тайна из прошлого, к разгадке которой он за прошедшие несколько месяцев не приблизился ни на йоту. Кресло чуть слышно скрипнуло, но, поглощенный мыслями, он не заметил движения, пока дым перед его глазом не сменился черным фирменным кителем капитана: — Дай-ка сюда. — Эй! — опомнившись, рыжеволосый вскочил на ноги. — Канда, чтоб тебя! — Можешь звать меня Юу, — отозвался тот, безжалостно изничтожая сигарету о подошву сапога, — говорил же. * * * 友 — My Friend — Опять куришь, кретин? — Канда? Когда ты… ну эй! — невыкуренную и до половины сигарету бесцеремонно вырвали прямо из пальцев. — А ну отдай, патлатый! — Поговори мне, бака Усаги, — японец с абсолютно невозмутимым видом отправил изуродованный окурок в стоящую на столе жестяную пепельницу. — Бака что? — Книжник даже опешил, услышав чужую речь — за весь этот год майор Канда ни разу не обращался к нему на своем родном языке, только и исключительно по-английски. Но все это было не так важно по сравнению с тем, что тот не появлялся в этом маленьком читальном зале уже целых две с лишним недели. — Ну и куда ты исчез? — пряча упрек за привычным небрежным тоном, добавил рыжий, для убедительности откидываясь на спинку стула и забрасывая ноги на стол. Да, черт возьми, конечно, он волновался. Это же война, в конце концов. Война, где каждая атака может оказаться для кого-то последней. За двадцать пять лет своей жизни их он пережил слишком много, и это была не лучше и не хуже, не легче и не тяжелее всех предыдущих — война, она и есть война, независимо от имени врага, масштабов, страны или эпохи. Он не жалел погибших людей, в конце концов, они и только они сами развязывали все эти глупые и бессмысленные конфликты, доводя до кровопролития и убийств миллионов невинных. Он ненавидел людей, это безмозглое пушечное мясо, ненавидел и презирал их всех, не говоря уж о жалости, вот только Канда в его глазах больше не был простым человеком, он был… другом? — Новые атаки. В Атлантике, — потрудился ответить темноволосый, не вдаваясь в подробности, и, будто оправдываясь, добавил: — Не успел предупредить. На, забирай. Пятки рыжеволосого были бесцеремонно сброшены со стола, на который со звучным стуком опустилась непонятно откуда взявшаяся небольшая, доверху наполненная, стеклянная банка. — Это… вишня? — помедлив, уточнил Рэй, с трудом скрывая удивление при виде крупных темно-красных ягод под толстым прозрачным стеклом. — Где ты ее взял? — Где взял, там уже нет, — бросил майор через плечо, направляясь к ближайшему обитому неизменным красным бархатом креслу в паре метров от стола. — Все лучше, чем твои чертовы сигареты, идиот. Человек, посвятивший жизнь ведению летописи скрытой истории мира не имеет права привязываться к местам и людям, не имеет правда заводить друзей или любить — эти истины были намертво вбиты Стариком в его голову с самого раннего детства. Некоторым из его предыдущих личностей была позволена роскошь иметь друзей, но исключительно ради получения информации и лишь до тех пор, пока это было выгодно ему самому. Пятидесятая по счету личность, Рэй отличался от предыдущих не только прической, скверным характером, любовью к табаку и ненавистью к сладкому. Он был одиночкой, отрицающим любые близкие связи, просто не имеющим на них права, равно как и изначальная, настоящая личность того, кто когда-то, в глубоком детстве, избрал себе столь незавидную участь, и оттого теперь нерадивый ученик Книжника лишь еще больше корил себя за то, что так легко поддался этой странной, почти нездоровой зависимости от какого-то чертова армейского пса, настолько привыкнув к его молчаливому обществу, вызывающим ухмылкам и грубой, но ненавязчивой заботе, что сейчас все его равнодушие вместе с принципами и истинами буквально трещали по швам, а он ничего не мог с этим поделать и только как-то незаметно для себя вдруг начал звать Канду другом, ловить себя на плохом настроении в дни, когда тот не появлялся в библиотеке, и говорить о себе много, непозволительно много. — Но я же не говорил тебе, что люблю вишню… — пришло внезапное осознание. Рыжеволосый перевел взгляд на сидящего неподалеку японца, только сейчас заметив, что за какие-то несколько минут успел съесть добрую треть содержимого банки. — Догадался, — не задумываясь, соврал Канда. Соврал же? Едва ли не с самого дня знакомства молодому Книжнику казалось, что этот с виду замкнутый и недалекий, неизвестно откуда взявшийся вояка знает о нем подозрительно много даже для друга. Сомнения давно развеялись, они определенно были знакомы раньше. Вопрос лишь в том, когда именно. Разгадка вдруг отыскалась сама собой: из всех пятидесяти личностей любовь к вишне появилась в нем только после сорок девятой. * * * 親 — The Intimate — Ну не-ет, только не опять! Ну Канда! — взвыл Книжник, мгновенно забыв об отчете, когда его любимое и ужасно вредное успокоительное в белой папиросной бумаге в очередной раз вырвали буквально у него из-под носа. — Это последняя была, между прочим! — Плевать я на это хотел, — с неизменной безжалостностью раздавив недокуренную сигарету о тяжелую подошву черного армейского сапога, японец все так же невозмутимо уселся на край заваленного книгами стола сбоку от рыжеволосого. — И мое имя Юу, сколько повторять? Рэй в очередной раз пропустил фразу мимо ушей, увлеченный наблюдением за тем, как красиво выглядят длинные, ниже поясницы, идеально прямые темные волосы азиата. Обычно подполковник убирал их в тугой низкий хвост на затылке, оставляя лишь пару прядок на висках, но именно сегодня почему-то решил оставить распущенными, так что их идеально ровные кончики теперь почти доставали до столешницы. — Ты неисправим, — покачав головой, наконец произнес молодой Книгочей и немного устало улыбнулся, откладывая в сторону папку с документами и стараясь не думать о том, что до вечера точно останется без сигарет. Да и зачем они, если здесь Канда? — У вашего подразделения выходной? — Типа того, — тонкие пряди волос мягко скользнули с плеч, когда гость опустил на сидящего за столом друга ставший привычным и даже каким-то желанным за последнее время заинтересованный взгляд бархатных темно-синих глаз. — Ну? Как ты? В ответ Рэй, недолго думая, поднялся из-за стола и с не менее невозмутимым лицом устроился на спинке собственного стула лицом к японцу, чтобы начать ежедневный рассказ обо всем и ни о чем. На этой войне он никогда не говорил много, быстро заслужив репутацию нелюдимого, помешанного на книгах зазнайки и высокомерного идиота, что целиком и полностью отвечало его планам на новую личность. Однако за последние полтора года общество его единственного и совершенно незапланированного друга по имени Канда Юу и беседы с ним стали настолько привычными и необходимыми, настолько важными, что за один этот взгляд рыжий готов был выложить все: во сколько проснулся и что ел на обед, сколько отчетов успел проверить и какую книгу дочитал, как прошла встреча с самим генералом армии, куда его так внезапно вызвали утром, и какие вкусные вишневые кексы давали сегодня в столовой, а еще о том, как хотелось бы поехать в отпуск куда-нибудь на тихоокеанское побережье, да только кто же его отпустит, когда за окном война, а уж ему-то отгулов не положено и вовсе? — А море такое теплое, знаешь? — негромким и каким-то убаюкивающим голосом продолжал Рэй, подперев ладонями подбородок и задумчиво уставившись в стену. — И песок такой мелкий-мелкий, такой белый. И везде ракушки. Было бы здорово насобирать целую банку себе на память, когда сможем туда вырваться, — он улыбнулся своим мыслям, не особенно, впрочем, надеясь на их воплощение в жизнь, и поднял глаза на японца: — Ты же поедешь со мной, да, Канда? Тот не ответил, а молодой Книжник, тут же начисто забыв свой вопрос, застыл, боясь даже вздохнуть, лишь бы только не спугнуть момента, в котором человек, в которого он имел дерзость влюбиться за эти восемнадцать проклятых месяцев, был настолько красив и настолько близок. Сложив руки на груди, подполковник Канда по-прежнему стоял совсем рядом, у стола, и молча смотрел в окно за спиной Рэя, задумавшись о чем-то своем. День выдался ясным, и сейчас лучи почти опустившегося к горизонту солнца сквозь неприкрытые шторами мутноватые стекла едва приглушенным мягким потоком света струились внутрь читального зала на покрытый пылью деревянный пол между стеллажами, на истрепанные временем, выцветшие корешки старых книг, на идеальный, будто точеный профиль азиата, его прямой нос и высокие скулы, на тонкие, чуть обветрившиеся губы. Множеством отблесков они играли на длинных темных прядях, обрамляющих невероятно красивое лицо и свободно спадающих на закрытые кителем широкие плечи и грудь, скользя по ровно постриженной негустой челке, ласково касающейся лба. Японец же, не обращая на это никакого внимания, отрешенно смотрел куда-то вниз, на освещенный солнцем квадрат пола, и чуть задумчиво улыбался собственным мыслям уголками губ. Губ, которые, как и мысли, как тело и чувства этого человека, никогда не будут принадлежать ему, Пятидесятому. — Как думаешь, — совсем тихо произнес Рэй, — каково это, случайно влюбиться в человека, который никогда не полюбит тебя? Как думаешь… Юу? Канда вздрогнул. Когда он повернул голову, улыбки на его губах уже не было. Глаза цвета ночного неба, казалось, готовы пронзить насквозь, и бывший ученик Книжника выдержал этот взгляд. Только чтобы услышать то, чего так боялся все это время: — Лави?.. Негромкий и такой неожиданно мягкий, ниже обычного, голос в другое время, наверное, свел бы его с ума, заставив сердце биться быстрее в тысячу раз. И оно забилось, заколотилось в груди, да так, что воздуха хватило только на судорожный вздох, вот только вовсе не от счастья или удовольствия. Почти с самого начала было ясно, что все закончится именно так, и все равно… больно, это оказалось слишком больно. Тонкие прохладные пальцы темноволосого едва успели коснуться щеки, когда были с силой отброшены в сторону: — Я знал, — пытаясь убедить в этом и самого себя, горько усмехнулся Рэй, призывая всю невозмутимость и выдержку Пятидесятого, чтобы не отвести взгляд, — все это время ты ждал не меня, а его, ведь так, Канда? — Что ты… — Сорок Девятый… Твой Лави мертв, — ледяным голосом бросил Книжник, не жалея яда и ненависти к своему предшественнику, что так долго копились внутри. — Поиски окончены, Канда Юу. А теперь убирайся и не смей появляться здесь снова. Никогда. * * * 愛 — In Love — Бака Зеро, ты тупой или прикидываешься? — недовольный голос японца раздался из-за спины так внезапно, что Рэй едва не подпрыгнул на месте. И уж, конечно, не успел потушить очередную недокуренную сигарету, прежде чем она, повторяя нерадостную судьбу тысячи предыдущих, исчезла под сапогом ярого поборника его здоровья по имени Канда Юу. — Еще раз увижу, как ты куришь — башку оторву, — противореча собственному грозному тону, он прохладными пальцами мягко пробежался по подбородку рыжеволосого, запрокидывая его голову назад, чтобы дотянуться до чужих губ. — Тч… Дрянь какая. — Не очень-то вам это мешает, полковник Канда, — хмыкнул Книжник, нехотя отстраняясь после затянувшегося поцелуя и по-прежнему глядя на собеседника снизу вверх, стараясь не шевелиться. Все его тело еще болело после сегодняшней ночи, когда Рэй, наконец оставив сомнения, позволил японцу полностью овладеть собой. Больше всего досталось, конечно, заднице и совести, которая даже теперь так настойчиво продолжала нашептывать что-то о долге Книжника, о вреде привязанностей и боли неизменно грядущего расставания. Вот только выбор он уже сделал и совершенно не собирался ни о чем жалеть, уж точно не теперь, когда узнал главное: «если получилось у Сорок Девятого, получится и у меня». Канда и без того ждал его слишком уж долго. — Меня зовут Юу, идиот, сколько повторять? — даже щелбан, прилетевший в лоб, и привычный ворчливый тон не смогли скрыть от Рэя приподнятое настроение гостя, которое он, впрочем, очень даже разделял. — Ровно столько же, сколько я буду повторять тебе, что все равно не брошу курить, — развел руками рыжий, в половину своего единственного глаза невольно наблюдая за тем, как вслед за фуражкой его гость небрежно скидывает на ближайшее кресло утепленный фирменный плащ и поправляет манжеты идеально подогнанного под его размер кителя с нашивками старшего офицера. От мысли о том, как буквально вчера этот самый китель валялся на полу вместе со скомканной белоснежной рубашкой, скрывающей стройную фигуру японца, становилось жарко, щеки заливал румянец, а настроение становилось все лучше и лучше, настолько, что молодой Книжник все же не удержался от любимой колкости. — Не хочется, чтобы ты снова называл меня чужими именами, услышав свое, знаешь ли. — По-моему, имя «Рыжий Идиот» как раз очень даже твое, бака Зеро, — не задумываясь, отреагировал темноволосый и ухмыльнулся. Теперь они оба только отшучивались, говоря об этом, но вспоминать тот день Рэй не любил. Если бы не упрямство Юу все последующие две недели и почти два года до этого, он мог бы одним махом уничтожить, потерять все самое дорогое, едва успев это обрести, потерять из-за слепой глупой ревности, да и к кому? К самому же себе! Прошло почти два месяца, но идеальная память Книжника до сих пор услужливо хранила каждую мельчайшую деталь того дня: лучи по-сентябрьски теплого солнца, падающие на пол сквозь мутные стекла библиотеки, уголки тонких губ, изогнутые в задумчивой улыбке, длинные темные волосы, рассыпавшиеся по широким плечам, и сорвавшееся с губ имя того, кто, как ему тогда казалось, продолжал отравлять его жизнь даже после своего ухода, забрав с собой то, что должно было достаться вовсе не ему — чужое сердце. Потом были полторы недели, проведенные в одиночестве, попытках забыть и сбежать не столько от Канды, сколько от самого себя. В них были бы, наверное, и слезы, если бы рыжий не забыл, что значит плакать, в тот самый день, когда в пятидесятый и последний на сегодняшний день раз сменил и имя, и войну. Он, наверное, прятался бы еще неизвестно сколько, если бы спустя полторы недели его укрытие не оказалось-таки обнаружено одним из старших офицеров, а именно подполковником третьего спецподразделения по имени Канда Юу. Игнорируя возмущения и ответную грубость, он тут же и безо всяких церемоний схватил рыжего за грудки: — Тч… Что ж, тупой ты Кролик, теперь послушай сюда, — оставив сопротивление, Рэй стиснул зубы и нахмурился, с трудом выдерживая тяжелый прожигающий взгляд темно-небесных глаз в нескольких дюймах от своего лица, — я смотрю, ты очень любишь играть в эти свои роли, а?! В прошлый раз был дурачком веселым, теперь — надменный ублюдок, и что, думаешь, я поверю в этот бред? Да черта-с-два! — он слегка тряхнул рыжего, и тот только дернулся, как тряпичная кукла, поджав губы и по-прежнему не произнося ни слова. — Можешь разводить этот цирк сколько влезет перед кем угодно, только не передо мной, блять! Я прекрасно знаю, какой ты настоящий! — Даже я, кхах… — с трудом глотая воздух, подал голос Книжник, — даже я не знаю, какой я настоящий, Канда… — Зато я знаю, — наклонившись еще ближе к его лицу, прорычал темноволосый, и, будто вдруг одумавшись, наконец выпустил Книжника из своей хватки, продолжая уже тише, но от того не менее жестко. — Тч… Ты такой же, каким и был. Такой же идиот со смазливой рожей и кучей тараканов в башке, который обещал, что всегда будет ждать меня, несмотря ни на что. Ты обещал! — он с силой ткнул Рэя пальцем в грудь так, что тот пошатнулся от неожиданности. — Ты сам, понял? Как бы тебя ни звали! И если у тебя провалы в памяти, придурок, то это, черт возьми, не моя вина! — японец остановился, чтобы перевести дух, и когда он вновь заговорил, в его по-прежнему уверенном, разрывающем тишину вкрадчивом голосе слышалась какая-то невыразимая, но заметная горечь: — Если ты не помнишь, как клялся любить меня вечно и все это свое бла-бла… Тц, тогда я буду помнить это за двоих, идиот. И твою клятву, и свою. Канда, наверное, говорил что-то еще, но Рэй уже не слышал. Он так и не понял, в какой именно момент из его глаз сами собой полились слезы. Они были будто и не его вовсе. Содрогнувшись всем телом, он вдруг почувствовал, как сильно кружится голова, и, прежде чем быть подхваченным за секунду до падения, понял, что все эти слезы на самом деле льются через плотину его чертовой памяти, которая только что, наконец, дала трещину. Не плотина, а целая стена, которую он возвел, чтобы спастись от самого себя. — Юу… * * * ｐ。ｓ。— In Your Memory Канда никогда не думал, что его руки способны так сильно дрожать. Никогда не думал он и о том, насколько трудно бывает сдержать себя, когда спустя несколько лет терпеливого, но столь тягостного ожидания человек, которого любишь, наконец вновь отдает себя тебе. Он знал, что в итоге все равно добьется своего, даже если рыжий так и не вспомнит их прошлое и все придется начинать сначала. Это стало ясно еще в тот момент, когда в изумрудном взгляде Лави — ах да, теперь его звали не менее идиотским именем Рэй, к которому Юу никак не мог привыкнуть — впервые промелькнула знакомая ему до боли искра желания. За два минувших года он успел подготовить себя ко всему, вот только выдержать это в жизни оказалось намного, намного сложнее. В начавшейся заново жизни, где вновь были эти вечно лохматые рыжие волосы, все так же пахнущая книгами и вишней кожа и эти губы, откровенно сводящие его с ума. «Рэй» был совсем другим, и поначалу это и правда слишком сбивало с толку. Он редко улыбался, а смеялся и того реже, часто хмурился, постоянно грубил всем вплоть до старших офицеров и старался не выходить из библиотеки без крайней нужды, совсем не так, как вечно путавшийся под ногами «Лави» с его раздражающей широченной улыбкой «для друзей» и бесконечной болтовней о всякой ерунде, не говоря уж о том, что на этой войне он уже не любил сладкое (точнее, очень хорошо притворялся) и курил, как чертов паровоз. И только теперь, имея при себе изученный от корки до корки дневник, что Книжник оставил ему перед уходом, и все чаще и чаще сравнивая этих двоих, японец видел то, чего не замечал раньше — сходство, привычки и манеры, которые оставались в рыжем, независимо от маски на его лице. То, как он держит ручку во время письма, как закусывает губу от усердия, срисовывая с книги очередную древнюю карту, и как закидывает на любовника ноги, когда, наконец, засыпает после изматывающего и до одури потрясающего секса. Юу не мог сказать точно, к какой из его бесчисленных личностей, о которых он узнал из дневника, принадлежала та или иная привычка, но все это больше не имело значения. Его Лави, его Сорок Девятый тоже был где-то здесь, внутри, где-то совсем рядом. И пусть его новая личность, Рэй, не помнила никакого Канды Юу, они оба были частями того изначального, Нулевого, настоящего, что когда-то, больше шести лет назад, так неожиданно и случайно стал для Канды всем. Теперь было наплевать, как Книжника звали тогда и как еще будут звать в других войнах, где Юу придется отыскать его и заставить вспомнить себя вновь. Все это было уже не важно, пока он сам помнил каждый их день, каждую ночь и каждую улыбку этих сводящих с ума губ, пока его ждали там, за высокой толстой стеной в глубине чужого сознания, которую он готов был ломать снова и снова ровно столько, сколько потребуется. За окном едва начало светать, самое время для тренировки, но именно сегодня, после столь сумасшедшей ночи, их первой ночи, на нее совершенно не было настроения, а мозг занимало все, что угодно, только не утренняя зарядка или бодрая пробежка вокруг казармы. Заперев за собой дверь, Канда прошел в глубь комнаты, по дороге сбросив на ближайший стул натянутый в спешке китель полковника, и остановился возле полки напротив своей кровати. Тонкие пальцы бывшего экзорциста мельком скользнули по небольшой стеклянной банке, доверху наполненной ракушками, после — по шершавой обложке обычной, немного потрепанной черной тетради и двум небольшим серебряным кольцам, покоящимся на ней. Легко подхватив их пальцами, Юу в очередной раз помедлил, разглядывая лежащие на своей ладони кусочки благородного металла. «Может, когда-нибудь я верну его тебе. Как только ты вспомнишь, глупый Кроль».