Поздно плакать

Иногда, сидя на ступенях перед закрытым баром, Мокси жалеет о выбранных путях и совершённых поступках, об упущенных возможностях и не отданных долгах. Улицы Убежища непривычно пусты. К раннему утру жители предпочитают закрываться в своих убогих домах, вдоволь насладившись однообразным существованием в закрытой системе узких переулков, невысоких плоских крыш, древних лестниц и безбожно дорогих магазинов. Удивительно, что всё это не покатилось под откос после смерти Роланда: город начал поддерживать жизнедеятельность самостоятельно и не развалился изнутри. Следить за ним некому – Лилит с неизменно верными ей Бриком и Мордекаем слишком занята попытками вывести месть на новый уровень. Смерти Джека оказалось недостаточно, и Лилит открывает охоту на Искателей, помогавших ему ещё на Элписе. Правда, их к этому моменту уже почти не остаётся: Вильгельм и Ниша погибают от руки голубоволосой сирены (Мокси не может сдержать довольной ухмылки каждый раз, когда думает о смерти Ниши – маленькая тварь заслужила это, как никто другой); бедный мальчик, против воли одарённый лицом Джека, разумно пропадает в неизвестном направлении, как и сестра Хаммерлока; Клептрэп абсолютно бесполезен. Остаётся только Афина, и Мокси искренне удивлена, что она умудряется попасться. Лилит зовёт её за собой к столбу на развалинах, возбуждённо говорит о том, что ничего ещё не кончено, что они не могут просто забыть о произошедшем. Мокси лишь морщит нос, наливает себе самого дорогого виски из бара и демонстративно не пополняет уже пустой стакан Лилит. Та злится, бьёт кулаком по стойке и ломает её пополам, в очередной раз не рассчитав силу. Майя, стоящая позади молчаливой до поры до времени тенью, кладёт руку Лилит на плечо и кивает в сторону выхода из бара. Лилит скрипит зубами и смотрит со злостью, но потом черты её лица смягчаются. Она слабо улыбается своей сирене, коротко сжимает её пальцы в ладони и уходит, не говоря больше ни слова. Майя перегибается через стойку, бросает торопливое «Я заплачу» и направляется следом. Вспомнив о том вечере, Мокси раздражённо дёргает плечом. Люди считают, что ей достаточно просто дать денег, чтобы все проблемы решились без лишнего шума. Но она сама позаботилась, чтобы было именно так, и потому не может по-настоящему разозлиться на кого-то, кроме себя. Мимо проходит задержавшийся на улице горожанин и, заметив Мокси, одаряет её сальной ухмылкой. Она привыкла к такому. Ей нравится, когда на неё смотрят с неприкрытой похотью и восхищением, она купается в подобном внимании и пользуется им – знает, когда качнуть бёдрами, а когда наклониться вперёд, чтобы из кошелька теряющего всякий разум при виде её декольте мужика выпало побольше купюр. Но сейчас, в утреннем полумраке, ей хочется выбить ему зубы. Мокси презрительно вздёргивает подбородок и отворачивается. Безликий горожанин плетётся мимо – никому не хватает ни смелости, ни глупости, чтобы зайти дальше взглядов. Об этом Мокси позаботилась тоже. Она достаёт из бюстгальтера фотографию, улыбается сама себе и обводит кончиком указательного пальца силуэты Элли и Скутера. Тогда всё было проще, тогда всё было легче. Тогда у Мокси на лице ещё не было белого грима и чёрной подводки. Тогда она ещё не была вынуждена убить лидера собственного клана. Тогда она ещё не прочувствовала вкус могущества и безнаказанности, осевший на языке чужой кровью. Скутер уезжает из Убежища, чтобы расширять свои Тачкоматы; Элли отказывается покидать Пески и бросает каждую эхо-запись от матери в железные челюсти машины, способной перемалывать автомобили; Мокси оставляет инструменты и пропитанный маслом костюм механика в Конкордии – выкидывает их за пределы воздушного купола и наблюдает за тем, как рафиды проглатывают разводные ключи, шестерёнки и кепку, которую она всегда надевала, чтобы не запачкать волосы. Мокси вспоминает непрекращающийся поток своих мужей, любовников и любовниц и на секунду искренне желает, чтобы он наконец остановился. Чтобы остановилось вообще всё вокруг – постоянные смерти, обманы, предательства. Думает о том, что жизнь была бы проще, чище, не находись они на Пандоре, где у каждого встречного гнилое сердце, а искусственный интеллект оказывается человечнее собственных создателей. Мокси пытается представить, что было бы, не убей она Реднека и не забери половину состояния у Маркуса. Не брось она Мордекая из-за его глупой птицы и не попытайся убить Джека (она жалеет не о том, что уничтожила тогда Глаз Гелиоса, а о том, что Джек сумел выбраться из эпицентра взрыва). Не то чтобы Мокси правда хотелось изменить каждое из этих – и многих других – событий, но события прошлого не дают покоя, грызут изнутри. Заставляют думать и вспоминать, жалеть и раздражаться, прятать старые фотографии в дальние ящики и накладывать ещё больше макияжа, способного скрыть истинное лицо лучше любой маски. Мокси бережно складывает снимок вчетверо и убирает его назад в бюстгальтер, встаёт со ступеней и бросает на окрашенное блёклым рассветным солнцем Убежище прощальный взгляд. Внутри бара с интимным фиолетовым освещением, под тихую музыку с глубокими басами, Мокси чувствует себя в своей среде. Она делает глубокий глоток прямо из бутылки, плавно покачивает бёдрами перед зеркалом, соблазнительно ухмыляется и посылает собственному отражению воздушный поцелуй, а после подцепляет из банки для чаевых пачку смятых купюр и убирает их в декольте. Сожаления остаются снаружи, сожаления остаются на потом, сожаления подстерегают ранним утром на крыльце бара, но утро превращается в день, и Мокси ложится спать, не смывая косметику.