"Ветеринары"

Кто бы мог подумать, как быстро пролетит время. Всего ничего, а уже и весна наступила. Пока ранняя, но световой день уже прибавился, солнце вовсю растапливало снег на улицах, того и гляди свежая трава на газонах пробиваться начнёт, да почки на деревьях лопнут. В воздухе пахло какой-то непередаваемой смесью неба и ветра, свежестью и светом. С крыш домов падала капель. Повсюду чирикали воробьи. Эдик ходил сам не свой. Приглашение на дачу к директору клиники, отпраздновать всем персоналом первые полгода работы, томило его, жгло. Ну и что, что до знаменательной даты ещё почти месяц? Дача находилась за городом, и кое-кто говорил, что будут шашлыки, а ещё кто-то бредил рыбалкой. Ещё говорили, что кроме врачей туда едут спонсоры и какие-то коллеги Широкова с основной его работы. Оказывается, клиника была его «хобби», а основной бизнес Широков делал на поставках заграничной медицинской аппаратуры... Впрочем, какая Эдику до всего этого была разница? Он вписался в поездку только когда узнал, что Хлебников тоже поедет — тот до последнего решал какие-то вопросы с жильём и не знал, сможет ли пойти. А без Хлебникова... Эдик бы не поехал, и всё тут. Как так вышло, что он настолько прикипел к Хлебникову? Да они меньше года знакомы были. И всё-таки... Всё-таки — Константин Николаевич. И сердце от неожиданных взглядов замирает, и какие-то фразы случайные по полдня помнятся, и голос с его интонациями звучит в ушах даже перед сном. Перед сном вообще много чего вспоминается, произошедшего за день. Всякие незначительные моменты. Как Константин Николаевич мыл руки перед операцией. Как солнце подсвечивало его фигуру в аудитории во время чтения лекции, играло в серебристых от седины волосах. Как Хлебников смеялся на приёме в клинике — Эдику пришлось держать здоровенного бордоского дога, пока обрабатывали кожный абсцесс, и пёс щедро лизнул Эдика в щёку. Хлебников смеялся. Это было здорово. Смех у него бывал разный: порой ехидный, чаще добродушный, и иногда — совсем тихий, тёплый. Смешно было, что Эдик совсем не думал о Марине. Смог определиться с приоритетами, в конечном итоге. Марина Капитоновна вроде и рядом, и в клинике, и в универе, а вспоминал про её фигуристость и доброту Эдик через два дня на третий. Внимание же Хлебникова ему требовалось постоянно, ежедневно. Неуютно без него было. Ну... Что ж с того? Бывает. Эдик не видел для себя в том какой-то катастрофы. Ну разонравилась одна девчонка, значит когда-нибудь потом понравится другая. А Константин Николаевич — он такой один был. Десяти девчонок стоил. И замены для него Эдик и помыслить не мог.

***

Во время зимней сессии Эдик умудрился получить один из зачётов автоматом, а на экзамене по анатомии — пятёрку. Экзамен по основам хирургии у его группы принимал сам Хлебников. Гонял его минут сорок по всей теме, Эдик аж взмок. Как потом Фадеев ему сказал, некоторые вопросы Хлебников даже на лекциях не рассказывал. Так фигли спрашивал? Девчонки-зубрилы, говорят, сидели и слушали ответ Эдика с вот такенными глазищами. В итоге Эдик получил в зачётку четвёрку и был счастлив ей, как чокнутый. Потом была патфиза, а после сессии они с Яшкой в общаге весь вечер отмечали сдачу. А наутро Эдик уже ехал в клинику на дежурство, на встречу с Хлебниковым, не выспавшийся, но довольный и нетерпеливый, словно на свидание опаздывал. После сессии у всех начинались каникулы, но он с Константином Николаевичем через день встречался в клинике. Ну, хорошо же было. Правда хорошо. Эдик летел в клинику, как на крыльях.

***

Самыми насыщенными в клинике были вечерние часы работы. Начиная с пяти вечера посетители со своими четвероногими питомцами занимали все свободные сиденья в холле. Нашествие продолжалось примерно до восьми, и за три часа Эдик буквально сбивался с ног. Хлебников гонял его за ампулами с лекарством, за системами для капельниц, за шваброй и тряпками — убирать за пациентами тоже должен был он... Если летом Эдику казалось, что Хлебников — тиран, то сейчас Хлебников превратился в натурального деспота. От Константина Николаевича в вечерние приёмные часы и слова доброго услышать было нельзя. И Эдик переживал бы из-за этого, если бы у него оставались силы на переживания. Но обычно к вечеру он оказывался выжат, как лимон, и никакие сторонние мысли его не беспокоили. Доехать до дому, упасть замертво в кровать — и всё. — Почему я должен вести приём и одновременно оперировать, — услышал как-то раз из кабинета директора Эдик, пробегая мимо. Он нёс в операционную набор с чистыми инструментами: Хлебников как раз ждал лабрадора с опухолью. — Я не хочу сказать, что мне не нравится, как тут у тебя всё устроено, но мне бы хотелось больше свободного времени... Эдик самым наглым образом притормозил у дверей и навострил уши. В коридоре больше никого не было. — Клиника только открылась, — раздался глубокий голос Широкова. — Штат врачей ещё не набран... — Ну да, штат... — Хлебников говорил уныло. — Работает только хирургия и лаборатория... А первичный осмотр? — Думаешь, Марине не нравится? — быстро спросил Широков. — Может, надо было предложить ей должность администратора на рецепшене? — Да нет, её-то как раз всё устраивает. Собственная лаборатория при клинике. Я даже удивляюсь, как тебе всё это удалось. Получить аккредитацию для лаборатории, найти место для клиники... Да и всё это оборудование... Признавайся, ты кого убил, чтобы всего этого добиться? — Хлебников натянуто рассмеялся. — Мы ведь давно об этом мечтали. Я просто попытался осуществить нашу мечту, вот и всё. — Ты сделал больше всех. — Без вас с Мариной это было бы просто здание. — Да... Это всё хорошо, но... Мишка, найди в клинику терапевта, иначе я повешусь. — У тебя, может, кто-нибудь есть на примете? Я ведь простой бизнесмен и не знаю... — Я в городе всего несколько месяцев. Шутишь что ли? У меня из знакомых-то никого нет. Хотя, в принципе, есть один... Но я не уверен. — Тогда дадим объявления, спросим у Марины... — Вот тебе и будет предлог с нею поговорить. А то чего вы не общаетесь? В детстве всё время вместе были, а теперь как отрезало. — Слушай, вот только не надо опять. — Думаешь, я не вижу? — Ей надо дать время. — Мишка, времени уже вагон с телегой прошло, а ты всё на месте топчешься. Вот что я тебе скажу... Тут Эдик услышал шаги, стук каблуков, и заметался по коридору, не зная, куда прятаться. Притвориться, будто шёл мимо? Отойти к шкафам с лекарствами? Но у него ведь руки заняты кюветой с инструментами, какие ещё лекарства? Из-за угла вышла администратор клиники, Полина Крюкова. Эдик сглотнул и решительно постучался в дверь, возле которой он подслушивал. Других вариантов не оставалось. Дверь открыл Хлебников, и Эдик просунул голову внутрь: — Константин Николаевич, я спросить хотел... — и он замер, пытаясь придумать, что можно спросить-то. Широков сидел в кресле у входа, Хлебников стоял около самой двери. Халат на Константине Николаевиче был расстёгнут, рукава подвёрнуты до локтя. Костюм Широкова — да сколько их у него? — без единой лишней складки. По сравнению с Хлебниковым, он выглядел опрятным и деловым, и собранным... Эдик посмотрел Хлебникову куда-то в район горла и судорожно сглотнул. — Собаку ещё не привезли? Инструменты приготовил? — спросил Хлебников. — Да вот, как раз несу... Полина, подошедшая к кабинету, заглянула внутрь и сообщила: — Константин, к вам с пациентом пришли. И ещё там кот с кастрацией. — Ну вот, опять, — Хлебников обернулся. — Об этом я и говорил. Чего ж они все сразу... Давайте кота сперва. Эдик, иди в смотровую, взвесь животное, измерь температуру, я сейчас буду. Эдик развернулся и быстрым шагом отправился в операционную, отнести инструменты. Потом выглянул в холл, вызвал владельцев кота и повёл их в смотровую. Наверное, Хлебников прав. Клиника только открылась, у них не хватало рук. В смотровую заглянула Полина. — Эдик, лабрадора привезли, — негромко сказала она. — Передай Хлебникову, я им пока сказала подождать. Эдик, одной рукой придерживая градусник, а другой — пушистый хвост персидского кота, только кивнул. Кот дёргался, пытаясь вырваться из рук хозяйки. — Давай я помогу, — предложила Полина. Шагнула к столу и твёрдой рукой взяла кота за задние лапы. — Спасибо, — поблагодарил Эдик, терпеливо дожидаясь сигнала градусника. — У вас всё нормально? — тихо спросила вдруг Полина. — Да, — Эдик кивнул. — Хлебников последнее время вообще сам на себя не похож, рвёт и мечет. Слышала, как с одним клиентом по телефону разговаривал... Прямо не знаю... Неожиданно для себя Эдик её перебил: — Константин Николаевич помимо работы здесь, ещё занятия у нас в институте ведёт. Наверное, просто устал. Полина смерила его внимательным взглядом. — Наверное. А ты за него переживаешь, да? — Конечно, — Эдик взглянул на неё. — Константин Николаевич хороший человек. Просто любого достанет вот так впахивать круглые сутки. А он если за что-то берётся, то делает на совесть. Чёрт его знает, почему он решил защищать Хлебникова перед Полиной. — А вы давно знакомы? — спросила она. — С лета, — охотно ответил Эдик и расплылся в невольной улыбке. Градусник издал звуковой сигнал. Температура была в пределах нормы. Кот активно выказывал своё недовольство неприятной для него процедурой. К вспотевшим рукам Эдика липла густая длинная шерсть. Хозяйка кота причитала и жалела своего питомца, гладила его по голове и, честно говоря, больше мешала, раздражая животное. Вошёл Хлебников, поздоровался. Начал готовить лекарства и рассказывать, как следует ухаживать за котом после операции и чего ждать, пока не подействует наркоз. — Его может вырвать, но это нормально. Эдик, дай кюветку. Когда животное уснёт, мы заберём его в операционную. Он сделал укол так быстро, что перенервничавший кот дёрнулся только, когда Хлебников вытащил шприц. Хозяйка осталась сидеть в обнимку с котом и кюветкой, а Хлебников отозвал Эдика в сторонку. — Прооперируешь сам? — спросил он Эдика. — Что? — Эдик посмотрел на него и оторопел. — Да там дела всего на десять минут. А я пока лабрадором займусь. Ну давай, Хинов. Сколько раз ты уже видел кастрацию? Пора самому начинать. Эдик сглотнул. Хлебникову нужна была помощь — он и сам говорил Широкову, что разрывается, не успевает оперировать всех сам. — Ладно. Но если что... — Если что — позовёшь меня или Полину. Она медсестра по образованию, поможет. Вот и просил бы сразу Полину, — мелькнуло в голове Эдика. Мелькнуло и пропало, вытесненное волнением перед первой в жизни самостоятельной операцией.

***

Уже две недели спустя Эдик проводил кастрации легко и непринуждённо, со смехом вспоминая свои нервы и трясущиеся руки. Полине и правда пришлось ему немного помочь. Но хотя бы она не расспрашивала его больше про Хлебникова, поняла, что Эдику не до того, не до разговоров. Зато после он не раз ловил на себе её взгляд. И что этой Крюковой от него и Хлебникова было нужно?..

***

Через месяц в клинику взяли ещё одного врача, терапевта. Сакакова Станислава Юрьевича. Поставили его на приём. Самое странное, что Сакакова порекомендовал сам Хлебников, несмотря на их ругань и взаимную нелюбовь, он признавал, что Сакаков неплохой специалист. Ругань у них, кстати, забавная выходила. Хлебников постоянно подначивал Станислава Юрьевича на спор, едко комментировал какие-нибудь методы лечения, Сакаков заводился с пол-оборота, бесился, а Хлебников смотрел ему в лицо и посмеивался. Как дети малые в песочнице, — со вздохом однажды сказала Марина. Они как раз сидели в обеденный перерыв на кухне. Широкий стол, пара диванов, несколько табуреток. На кухоньке помещался почти весь врачебный персонал клиники. Хлебников отсмеялся над Сакаковым, протиснулся мимо Эдика к холодильнику и спросил: — Ты суп будешь? — Кто, я? — Эдик удивлялся тому, как быстро Сакаков отходит от своей бурной ругани. Минуту назад убить был готов, а сейчас сидит и спокойно макароны с котлетами ест. Еда была куплена в ближайшем гастрономе. Похоже, Сакаков дома никогда не готовил, питаясь полуфабрикатами. Вопрос Хлебникова застал Эдика врасплох, не о том он сейчас думал. — Ты, Хинов, ты. Мой руки и садись к столу. Сейчас разогрею, — Хлебников хлопнул дверцей холодильника и потянулся за кастрюлькой к плите. Суп у него и правда был, кажется, щи — в литровой банке с пластиковой крышкой. — Чего вы со мной, как с маленьким? — буркнул Эдик. Хлебников его подкармливал время от времени. И каждый раз Эдику было не по себе. Он ополоснул руки и послушно сел за стол, спиной к плите. В дверях маячила Полина и жевала какой-то крекер. Вечно эти девушки со своими диетами. — Да потому что ты и есть маленький, — ответил Хлебников. — Не способный о себе позаботиться подросток. — Да вот ещё. Я уже совершеннолетний и всё могу, по закону. Тут даже Сакаков не удержался и фыркнул. Хлебников обернулся от плиты, положил Эдику руку на плечо. — Не спорь со старшими, а то супа не получишь. Отощал совсем, гляди. Пальцы Хлебникова легко прошлись по его шее, поправили загнувшийся воротник рубашки. Эдик почувствовал волну мурашек, сбежавших к нему за шиворот, и машинально наклонил голову... Хлебников уже отвернулся к плите, захлопал дверцами шкафчика, застучал тарелками. Суп оказался вкусный. Когда Эдик спросил, Хлебников ответил, что готовил его сам.

***

Рассказы о клинике Фадеев любил. Слушал, расспрашивал. Особенно про терапию расспрашивал. Кто был у Сакакова на приёме, какие диагнозы ставил Станислав Юрьевич своим пациентам. Эдик больше помогал Хлебникову, разумеется, но и на приёме бывал. Особенно когда пришлось держать ту нервную кошку, что чуть не расцарапала Сакакову руки. Или той-терьера, у которого кроме перелома лапы обнаружился дерматит и ленточные черви — с собакой в тот день вся клиника по очереди работала. И соскобы взять, и капельницу поставить, и таблетку в пасть сунуть, и рентген, и наложить шину... Вот как так можно было собаку запустить? И кормили её чёрти чем, и паразитов на ней оказалось немерено. — А как он с хозяевами? — спрашивал Яшка. — Нормально, — пожимал Эдик плечами. — Вежливый. А что? — Да здесь про него говорят, что он ни одной юбки не пропускает. — Кто? Сакаков? — такие слухи Эдик слышал впервые. Знал, что девчонки без ума от смазливого молодого профессора, но чтобы Сакаков сам... — А то ты не знал, как к нему девицы на пересдачу ходят, — с каким-то мстительным отвращением принялся рассказывать Яшка. — Юбку покороче, блузку с вырезом поглубже... — И чего? Яшка дёрнул углом рта и отвернулся. — Не знаю. Пока жалоб не поступало, значит, руки не распускает... — Или их всё устраивает, и они молчат? — предположил Эдик. У Яшки побагровели щёки. — Да забей. Подумаешь. Мужик-то он всё равно неплохой, — постарался его утешить Эдик. Братаны они или как, в конце-то концов. Должны друг друга поддерживать, и всё такое. — Ага, неплохой, — кисло повторил Яшка. С утешениями не выходило. И дался ему этот Сакаков, в самом деле. Зациклился что ли. — Ты расскажи лучше, как у тебя-то дела? — Эдик встретил в глазах Яшки полное непонимание. — Ну, помнишь, ты мне в начале осени про лаборантку рассказывал? Типа, с титьками? — А, это... — Яшка скривился. — Да никак. Халтурю всё, деньги зарабатываю. Нет времени. — М-да. Понятно. — Зато мышцы накачал, — похвастался Яшка. — Колбасу грузить — это тебе не хухры-мухры. Попробуй пятьдесят ящиков в одно рыло перекидать... — А по профессии не думал подработку найти? — спросил его Эдик. — Ну вот типа как я в клинике? — Да кому я нужен? — Яшка тут же скис. — Без знакомств я туда вряд ли попаду. Студентов только на бесплатных началах берут. Братуха, это только тебе повезло, а остальным так не фартит. Эдик нахмурился, в словах Яшки была правда. Ему даже стыдно сделалось, что он такой везунчик. — А если бы тебе предложили? Пошёл бы? — настаивал он скорее гипотетически. Кто бы его слушать стал, если бы он порекомендовал Фадеева в качестве ещё одного ассистента. Да ещё и на платной основе, по договору... — Не знаю, Эдик. Смотря куда и сколько платить будут... Сам понимаешь. Эдик покивал головой. Куда ни плюнь, получалась лажа. Впрочем, на следующий день он всё же сказал Хлебникову про Яшку. Тот внимательно выслушал и пообещал поговорить с Сакаковым. Никто не ожидал, что разговор выльется в крики, ругань и разбитую посуду — дело было на кухне, и несколько тарелок разговора не пережили, когда Сакаков, оттолкнув от себя стол, выбежал в коридор. — Пускай развеется, — сказал Хлебников, глядя вслед сбежавшему коллеге. — Ой, Константин Николаевич, а как же его пациенты? — протянула Карина, которая сегодня дежурила. — У него ведь там по записи... — Ну давай я их пока приму, — согласился Хлебников. — Пойдём, Эдик, нечего тут толпиться. Сакаков далеко не ушёл, как был в халате и разношенных шлёпках, ходил туда-сюда по внутреннему дворику, курил и, кажется, кому-то названивал на сотовый. Эдик отвернулся от окна. Хлебников только что назвал его по имени. Это случалось всё чаще во время неформального общения в клинике. В универе же он был для Хлебникова строго Хиновым. Хоть и без «вы». — А что вы ему сказали, что он так понёсся? — рискнул спросить Эдик. Хлебникова было не пронять. Он только пожал плечами и улыбнулся. — Работать давай, хватит болтать, — вот и всё, чего Эдик добился. Но история Сакакова на том не кончилась. На следующее утро он явился на занятия со здоровенным фингалом под глазом. — Нет, ты только погляди, — шепнул Эдик Фадееву. — А от нас уезжал — всё нормально было. Яшка пожал плечами и спрятался за учебником. — Небось, что-то не поделили... — Кто? Какая баба может такой синячище оставить? Может, он и правда у кого-то девушку отбил, и с ним «поговорили»? — Может и так, — Яшка покосился на Эдика, а потом перевёл тему: — Дай хоть почитаю, что нам задано... Я не готовился. — У тебя ведь вечер был свободный вчера, — Эдик вздохнул. — Чем ты занимался вместо того, чтобы готовиться? — Устал. Заснул, — коротко ответил Яшка и углубился в чтение классификации лихорадок.

***

Неделю спустя Хлебников сказал Эдику, что со вторым ассистентом пока придётся подождать. А также высказал в шутливой форме сомнение в том, что Эдик будет помогать ему так же хорошо, как и раньше, если в клинике окажется его закадычный друг Фадеев. — Небось только и будете что журнальчики читать, да сидеть целыми днями на кухне, бесплатный чай пить. Вечное голодное студенчество. Эдик смущённо улыбнулся. Фадеев всего-то раз притащил «Плейбой» на лекцию по хирургии, и это случилось где-то в начале осени. А Хлебников, надо же, запомнил.

***

Учебные и рабочие будни то тянулись, как резиновые, то неслись вперёд с такой скоростью, что Эдик не помнил, какой сегодня день недели. Впрочем, он никогда не забудет свой испуг, когда у него во время кастрации кот перестал дышать. Хорошо, что Хлебников был рядом, помог... Котяра, здоровенный, пушистый, белый ангорский, всё никак не хотел засыпать. Эдик вколол ему дополнительный наркоз, и только тогда животное уснуло. Понёс его спящего в хирургию. — Ну покажи хоть, как ты работаешь? — сказал Хлебников и увязался вслед за ним. А ведь у него сейчас перерыв должен был быть. С одним семенником Эдик справился без проблем, завязал лигатуру на семенном канальце, удалил семенник, сбрызнул ранку импортным антисептиком из баллончика, снова взялся за скальпель... И тут кот перестал дышать. — Погоди-ка, — остановил его Хлебников. — У тебя пациент отходит. Эдик и сам чуть не «отошёл» следом за котом от испуга. — Сколько ты ему вколол? — спросил Хлебников. Эдик назвал дозу кетамина с рометаром. Смешная, и в самом деле, доза. Тем более для кота весом под восемь кило. — Бывает у них такое, бывает. Хлебников раскрыл коту пасть и потянул за язык. — Это зачем? — спросил Эдик, мысленно уже попрощавшись с клиникой, Константином Николаевичем и универом и представив себя в солдатской форме. — Сейчас. Чтобы проснулся. За лапу его подёргай. Сожми посильнее. Эдик надеялся на то, что хозяева никогда не узнают о том, что творилось с их котом в операционной. И за язык того дёргали, и на подушечку задней лапы нажимали... А потом кот неожиданно открыл глаза и начал вырываться из станка. Эдик выругался матом. — Режь быстрее, пока совсем не проснулся, — приказал Хлебников. Эдик выругался снова и быстро схватился за скальпель. — Нервная система у них такая, — рассуждал Хлебников, когда Эдик дрожащими руками набирал в шприц антибиотик. — Иногда случается. На самом деле, котам лучше подойдёт ингаляционный наркоз, вот только где его тут взять… Эдик вонзил иглу в белое пушистое кошачье бедро. — Всё, отвязывай и выноси владельцам. И не забудь рассказать, как за ним ухаживать. Узлы на станке никак не хотели развязываться. Кот снова начал поднимать голову, попытался выпустить когти, а потом раскрыл пасть и завыл благим матом. Хлебников коротко хохотнул. — Иди на кухню, кастратор. Я сам. Эдик проблеял короткое спасибо и отправился на кухню. Хлебников пришёл через минут пять, посмеиваясь и фыркая. И чего он такой довольный? Уселся рядом, подтолкнул Эдика плечом. — Ну ты как? — Испугался, — буркнул он в ответ. — А вдруг бы кот подох? Хлебников ответил: — Так ведь не подох же. Эдик промолчал, уселся ближе к столу, облокотился о столешницу, вцепился пальцами в волосы... — Эй, не смей мне тут, — Хлебников потрепал его по голове. — Случается такое, теперь знать будешь. — Да?.. — Да. Эдик скосил взгляд и уставился на Хлебникова. Слишком близко тот сидел. Получилось разглядеть только шею в вырезе рубашки. — У вас такое тоже было? И... И как вы? Взгляд отводить не хотелось. Выемка между ключицами, горло, кадык, подпрыгивающий во время разговора, чисто выбритая кожа... — Что «как»? Никак. Это не мешает мне оперировать дальше. Так что ты чтобы не смел бояться, понял? Хлебников легко провёл рукой по его по волосам, мимоходом коснувшись пальцев Эдика. Тот разжал руки и поднял голову: — Понял. — Тогда давай чаю выпьем. У нас ещё... — тут Хлебников сверился с часами, — ещё десять минут до следующего посетителя. — А кто там? — Резекция пятого пальца у дога. Косметическая операция. Ерунда. Даже полный наркоз не понадобится. Эдик покивал головой и встал, чтобы достать две кружки из сушилки. Хлебников тем временем наливал воды в чайник. Чай у них и правда был «бесплатный». Широков просто закупил блок чайных пакетов и сахара на полгода вперёд. Этим все пользовались, кроме Сакакова. Тот предпочитал чайную заварку и хранил её в отдельном ящичке. — Говорят, скоро найдут узиста, — рассказывал тем временем Хлебников. — А в лаборатории уже не хватает реактивов. Марина вчера жаловалась. Но Мишка сказал, чтобы дали ему список, и всё. Не уверен я, что клиника вот так вот сразу станет прибыльным предприятием, но разве с Широковым поспоришь? Так о чём это я? — О кабинете УЗИ, — подсказал Эдик. — Ага, — Хлебников подсел обратно за стол, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку дивана. — И ещё ведутся разговоры о том, чтобы пару раз в неделю к нам приходили врачи из зоопарка. Для рептилий, птиц и грызунов. Полина говорила, что звонят и спрашивают. А у нас нету. В общем, Мишка этот вопрос тоже прорабатывает. Растём, Хинов! — добавил он с гордостью, словно расширение штата клиники было его личной заслугой. Эдик не мог не улыбнуться в ответ. Потому что сейчас вот такой расслабленный Хлебников, развалившийся на диване, показался ему простым мальчишкой, несмотря на раннюю седину и многолетний опыт лечебной практики за плечами. Хлебников повернул голову и посмотрел на Эдика в упор. Серьёзно, без улыбки. А потом щёлкнул вскипевший чайник, Эдик моргнул, Хлебников отвернулся — и мгновение чего-то непонятного закончилось.

***

С февраля было решено учредить в клинике ночные дежурства. Плата за услуги, разумеется, в ночные смены была повышенной. Иногда всю ночь было тихо, из посетителей никто не приходил, и тогда Эдику удавалось хорошо выспаться перед занятиями. Раскладушку он ставил на кухне, а Хлебников спал, кажется, прямо на столе в операционной. Эдик думал об этом с неизменной усмешкой. Весь день и всю ночь на рабочем месте. Но иногда к ним приходили с запущенными случаями почечной недостаточности, кишечной непроходимостью, отравлениями крысиным ядом и сложными родами. Иногда Эдик проклинал всех владельцев животных за то, что они не хотели своевременно обратиться в клинику, малодушно ждали «авось само пройдёт» и тащили своего любимца к ветеринару уже в моменты предсмертных конвульсий. Хлебников от таких посетителей приходил в преотвратное расположение духа, разговаривал после них хмуро и мало. «Врач лечит человека, а ветеринария — человечество», — процитировал он как-то после того, как отказался лечить кошку, которая, по словам хозяйки, «пятый день не ходит в туалет, лежит под кроватью, и даже не шевелится». От кошки даже издалека разносился запах аммиака. Эдик закрыл за посетителями дверь клиники, Хлебников уже ушёл обратно в операционную, досыпать. Проходя мимо дверей, Эдик робко стукнул в стекло. Света внутри не было. — Константин Николаевич? — спросил он. — Иди спать, Эдик. Завтра с утра тебе на занятия, — ответил из-за дверей Хлебников. «Вам тоже», — хотел было ответить Эдик, но промолчал, побрёл на кухню. Было половина первого. До утра приходило ещё двое пациентов, но Эдик уснул так крепко, что даже не слышал звонка, Хлебников принял всех сам, а ему дал выспаться. За это Эдик на него обиделся и не разговаривал даже в метро. Только в поезде уже разбудил Константина Николаевича словами «Мы приехали». Хлебников ещё пару секунд прижимался щекой к его плечу, видимо, просыпаясь. Потом поднялся. На него невозможно было долго обижаться.

***

А в конце февраля Хлебников заболел. Вроде бы ничего серьёзного, судя по словам Марины, но на занятиях он ни в понедельник, ни во вторник не появился. Всё это время Эдик исправно приезжал в клинику после учёбы, помогал Сакакову и чутко ловил любые разговоры о Константине Николаевиче. В очередной раз пожалел, что не знает номера его сотового. Вроде как неудобно спрашивать — например, телефон Сакакова он не знает, и на фиг он ему сдался, а вот у Хлебникова бы не мешало разузнать... Эдик не любил особо телефонную болтовню, но ведь мог бы, например, выздоровления пожелать. Да кого он обманывает? Что Хлебников, поправится скорее после его пожелания? Да что Эдик как маленький, в самом деле. Дал бы мужику поболеть спокойно. Константин Николаевич, небось, сейчас лежит дома на диване под одеялом и книжку читает. Хирургическую, разумеется. Он ведь фанат своей работы. Или телевизор смотрит... Или спит. А то он не высыпался в последнее время, очень был уставшим... А хорошо ли он питается? Кто ему готовит еду, если он один живёт? А ну-ка попробуй постоять у плиты с высокой температурой!.. А если у Хлебникова нет таблеток? Кто ему их купит... Самому одеваться и на улицу переть? А на улице такая холодина сейчас. В общем, Эдик накрутил себя знатно. Даже во сне спал и видел, как готовит Хлебникову куриный бульон. И ещё порошки с колдрексом в чай насыпает. Почему именно колдрекс, Эдик не знал. Наверное, потому что на рекламном щите возле метро по дороге в клинику как раз висела реклама про колдрекс. Хлебников ему тоже снился, бледный, худой и почему-то в красном шарфе, обмотанным вокруг горла. Эдик продирал глаза, просыпался и собирался на учёбу. В его голове зрел план. План окончательно вызрел к четвергу. Эдик отправился к Марине Капитоновне прямо на кафедру, постучался в кабинет и, помявшись с минуту, спросил сотовый Хлебникова. На вопрос «а тебе зачем», промямлил что-то про задания и методички. Не мог он сказать, что просто по-житейски волнуется. Это бы глупо прозвучало. Да и чего волноваться, если люди кругом болеют постоянно? Что особенного в обычном гриппе или что там подхватил Хлебников, общаясь с людьми. Все болеют, время такое. Заполучив телефон, провожаемый в спину подозрительным взглядом Марины, он отправился на пары. Теперь следовало позвонить. Но Эдик всё никак не мог заставить себя набрать номер. То вокруг было слишком шумно, то нужно было почитать тему и подготовиться к коллоквиуму, то Яшка что-то начинал рассказывать, и его необходимо было выслушать... Бумажный квадратик с номером телефона прожигал Эдику карман джинсов. К обеду он набрался храбрости и наконец-то взялся за телефон. Набрал номер, перепроверил все цифры и нажал на клавишу дозвона. Сперва шли гудки, долго. Потом в трубке раздался хриплый голос Хлебникова. От простого «алло» у Эдика желудок подскочил к горлу. — Да? Кто это? Говорите. — Константин Николаевич? — выдавил наконец Эдик. — Здравствуйте, это я. Кто «я», идиот? Будто бы он догадается! Он Хлебникову никогда не звонил, откуда тот вообще поймёт, что это... — Эдик? Привет, чего звонишь? Это твой номер? Буду знать. — А... Да, мой... Я звоню... — Эдик растерянно огляделся. Он стоял в коридоре возле узкого окна, бросив на растрескавшийся подоконник сумку с учебниками; на улице было снежно, светло и холодно. Батарея под подоконником, покрытая пылью и покрашенная коричневой краской, жарила так, что коленям Эдика было горячо даже через плотные джинсы. А пальцы, державшие трубку, совсем замёрзли. — Я волновался, — выпалил Эдик. — Как вы там. Что-то серьёзное? Извините, что спрашиваю, — добавил он. — Да нет, ничего, — а голос у Хлебникова, похоже, был сонный. — Обычная простуда. — В-вы... Выздоравливайте! — Спасибо, — Хлебников усмехнулся. — И спасибо, что позвонил. У вас там всё хорошо? Я имею в виду, в клинике. — Да! Очень ждём вас! — Эдик улыбнулся прямо в окно, на всю эту зимнюю бесцветность и белые сугробы. — Постараюсь завтра выйти, — сказал Хлебников и, кажется, зевнул. — Я вас разбудил, да? — покаянно пробормотал Эдик. — Нет-нет, ничего. Как раз таблетки выпью. — Вам ничего не нужно? — В плане? — Ну, может таблетки закончились или чего-то докупить надо? Так вы скажите... Я привезти могу! — А! Нет, Эдик. Спасибо, но ничего не нужно. Спасибо. У меня всего хватает. Марина привезла. Эдик зажмурился и прижался лбом к холодному оконному стеклу. — Завтра встретимся, ладно? — сказал Хлебников в трубке. — Не скучай. — А... Ага. До свидания, Константин Николаевич. Поправляйтесь. — До свидания. Хлебников отключился, а Эдик ещё с минуту стоял и прокручивал у себя в голове разговор. «Не скучай». Он ведь и правда скучал. Но уже завтра они увидятся. В пятницу Хлебников действительно вышел. Был немного каким-то рассеянным, но улыбался через слово, и Эдику от его улыбки становилось хорошо. Хлебников после того как отоспался дома, казалось, даже помолодел. Во всяком случае, Эдику так виделось. Он вообще перестал замечать возраст Хлебникова. Улыбка, голос, взгляд — этого вполне хватало. А то, что Константин Николаевич на сколько-то там лет его старше и здоровенный кусок жизни прожил — это Эдика обтекало и уходило в сторону, совершенно не мешая общению.

***

Весна, страшное дело. Началась. В клинике начали поговаривать о том, что неплохо бы отпраздновать первые полгода работы. Директор Широков сперва и слышать не хотел, а потом как-то поддался всеобщему настроению. Или, может быть, его просто уговорили. По крайней мере, как умудрился подслушать Эдик, — то есть, разумеется, услышать, — Хлебников вёл с ним об этом беседы. Они вообще с Широковым стали много о чём-то разговаривать, и не всегда их можно было услышать. Что там обсуждалось, в директорском кабинете за закрытыми дверями, было неясно, но Хлебников оттуда, бывало, весь нахмуренный выходил. С Эдиком после даже не разговаривал, только задания давал и по поручениям гонял, и лишь спустя полдня мог оттаять и сделаться собою прежним. Что такого говорил Широков, после чего Хлебников становился чужим и нелюдимым? Похоже, не только о любви Широкова к Марине были у них там беседы. Тем временем, администраторы клиники, Карина да Полина, выпустили стенгазету. Заголовки яркими маркерами, фотографии врачей в неформальной обстановке, смешные подписи к ним, ядовитые стишки... Эдик с диким удивлением увидел фото себя и Хлебникова — как они сидят рядком на диванчике в кухне и оба спят. Такое было один-то раз, и как, когда умудрились их подловить в такой момент, что никто из них не проснулся? Теперь он понимал, почему у Карины прозвище «Папарацци». Фотоаппарат у неё всегда был под рукой. Ещё Эдику понравилось фото Сакакова с фингалом под глазом. И фотография Марины – в огромных антибликовых очках та сидела прямо за микроскопом и уплетала маленькие пирожные. «Таинственное исчезновение пирожных раскрыто», — гласила надпись около фото. Кроме того, в газете были фото и других врачей, правда с ними Эдик был знаком плохо. Рыжеволосая Королёва Катерина, выпускница ветеринарного вуза, и две её подруги, Солнцева Саша и Ногина Аня. Аня подменяла Марину Капитоновну в лаборатории, Королёва оказалась неплохим хирургом, а Саша Солнцева вполне могла составить конкуренцию самому Сакакову. По крайней мере, это следовало из слов Хлебникова, который с ними общался больше. Эдик его словам был склонен доверять.

***

Весенний дух действовал и на студентов. На лекциях народу стало в разы меньше. Гуляли все, кому не лень. Яшка на лекции ходил исправно, но только для того, чтобы поспать. Ну и Эдик тоже ходил. Ему-то деваться было некуда. Однажды проспал, пропустил лекцию по химии. Ну казалось бы, какая, к чёрту, химия в девять утра? Так Хлебников позвонил ему в девять тридцать и спросил, почему тот отсутствует. И как только узнал, спрашивается? Не он ведь ту лекцию читал. В окно что ли его, Эдика, выглядывал? Нет, из-за Хлебникова в голове у Эдика бывали всякие глупости. Взять вот, к примеру, сны. Эдик про них даже Яшке не рассказывал. Как про такое расскажешь? Хотя нет, однажды спросил, издалека. — А что значит, если один человек всё время снится? — спросил. — Снится — значит нравится, — буркнул Яшка со своей койки. Они только-только спать укладывались, и Эдик уже знал, кого увидит, если глаза закроет. — А что, прямо обязательно нравиться должен? — Эдик слегка заволновался. Мысль о том, что он в Хлебникова влюбился, подействовала на него как ушат холодной воды. Тело заледенело с головы до ног. А ещё, штука-то какая, стыдно стало. Хлебников ведь нормальный мужик. И влюбляться в него было — ну словно оскорбить. А Эдик такого не хотел. Не хотел оскорблять его своими непонятными чувствами даже мысленно. К тому же, Хлебников бы наверняка не понял. После того случая с Мариной, когда Эдик решил, будто у Хлебникова с ней отношения, он много думал и периодически присматривался к Константину Николаевичу. И понял, что кроме работы его ничего не интересует. Ничто не увлекает. Эдика это успокаивало. Это вписывалось в образ идеального специалиста, который окружал Хлебникова, словно серебристые сверкающие доспехи. За этот образ его можно было уважать, ставить себе и другим в пример, водружать на пьедестал, стремиться и никогда-никогда не достигнуть. И тут — пожалуйста. Сны. И слова Яшки о том, что он ему нравится. — Может, он мне не нравится, а так просто... — Не, братуха, никаких «просто», — пробормотал засыпающий Яшка из-под одеяла. — Ты теперь гей, и я тебя придушу ночью подушкой, чтобы ты меня не заразил своей гомосятиной... — он зевнул протяжно и оглушающе. — Свет погаси только... — и захрапел. Эдик стукнул ногой по выключателю и остался лежать, пялясь в потемневший потолок. Вот значит, как будут думать окружающие, если он скажет? Гомосятиной всё это обзовут. Тьфу, слово-то какое… Его мысли и чувства к Константину Николаевичу... Даже смешно. Да и нет там никаких особых чувств. И думает он про него не часто. Но почему тогда Хлебников ему снится? Хотя сны-то — смешно сказать. Они там просто разговаривают. Хлебников ему что-то объясняет, что-то показывает. Или фармакологию, или, быть может, теорию по хирургии. Иногда они вместе чай пьют, и во сне Эдик, не таясь, разглядывает его волосы и руки, и Хлебников в рубашке и брюках, без рабочего халата, сидит за обеденным столом в клинике, кругом свет, как летом. И они разговаривают, разговаривают... Потом Хлебников берёт его за руку, их пальцы переплетаются, крепкие, сильные, и взгляд бирюзовых глаз прожигает в нём, в Эдике, чёрную дыру... Эдик проснулся с одеялом, зажатым в кулаке. Пальцы свело судорогой, пришлось разжимать их по одному. Ух, блин. Яшке нужно язык оторвать за эти его слова о гомосятине. Как говорится, не было проблемы — нате, получите. Теперь Эдик будет об этом думать и гадать, а правда ли он гей или нет. Ужасно. Наверняка всё дело просто в весне. Солнце, гормоны...

***

Наступил май, и практически летняя жара опустилась на город буквально за какие-то пару недель праздников. Эдик наконец вычислил, о чём разговаривал Хлебников с Широковым. О том, чтобы на лето уехать в деревню. Нет, самого разговора он не слышал, но всё одно к одному подходило. Проблемы с жильём — раз. Большой трёхмесячный отпуск в универе — два. Да ещё как-то раз Хлебников обмолвился, что не мешало бы ему съездить за город. Эдик понял, что стоит только Хлебникову уехать, как обратно его уже можно будет не ждать. Уедет и не вернётся. Поговорить бы об этом не мешало. С самим Хлебниковым. Но Эдик всё никак не мог выбрать нужное время. То настроение у Константина Николаевича плохое, то пациенты валом идут один за другим, то Эдик устал и вымотался так, что двух слов внятных связать не может... В общем, дооткладывался он этого разговора аж до самого праздника.

***

Как доехать до дачи Широкова, Эдику подробно объяснила Полина. Написала на бумажке номер автобуса и маршрутки, название садоводства, номер улицы и участка. Вот только на бесплатный автобус Эдик проспал, а на маршрутке проехал нужную остановку, пришлось выходить и пару километров возвращаться пешком. Пока он нашёл нужный съезд с шоссе, на небе сгустились тучи и началась гроза. Может быть даже это была первая гроза за год, но ей Эдик был совсем не рад. Одно было хорошо — пролило дождём и закончилось. Вот правда за эти двадцать минут непрекращающегося дождя Эдик успел вымокнуть до последней нитки. Садоводством это место можно было назвать лишь с большой натяжкой. Кругом высоченные заборы с камерами по периметру, многоэтажные особняки, помпезно украшенные башенками и балкончиками, асфальтированные дорожки — и правда, чем не улицы. Дом Широкова Эдик нашёл довольно легко, позвонил в звонок и дождался, когда в железных воротах, наглухо закрывавших подъездную дорожку, запиликает и откроется небольшая дверца. Ну... Что сказать. Красиво тут было. Дом почти не уступал соседским. Трёхэтажный, с гаражом явно не на одну машину. Крыша покрыта коричневой черепицей, стены — белые, сливы водосточных труб украшены готическими финтифлюшками. Кругом газон, вдалеке какие-то плодовые деревья и кусты, а ещё прудик с мостиком виднеются. В деревьях спряталась крыша ещё одного дома, гораздо ниже и меньше. Похоже, баня. Эдик хмыкнул. Ему бы сейчас согреться не помешало, что верно, то верно. Хоть и тепло по-летнему, а воздух за городом ещё не до конца прогрелся, и ветер сейчас холодил сквозь промокшую одежду. На крыльцо вышел сам Широков, а с ним — Марина и Константин Николаевич со словами: — Эдик, ну где ты был? Он поздоровался и извинился за опоздание. Марина при виде него рассмеялась. Из-за дверей высунулась Карина, щёлкнула Эдика на фотоаппарат и была такова. — Чёрт, — сказал он. Судя по всему, после этой вечеринки смело можно было ожидать второго выпуска стенгазеты с ещё более компрометирующими фотографиями. — Я поговорю с ней, — пообещал Хлебников. — А ты заходи, чего на пороге стоишь? Миш, у тебя будет, во что парню переодеться? Ты уж извини... — Извините, — добавил Эдик неловко. Эх, если бы не желание поговорить с Константином Николаевичем, ноги бы его здесь не было. Не его это место. Здесь всё слишком было... Другим. Непривычным. — Входи, — Широков посторонился, распахивая дверь шире. — Обувь можешь переодеть вот эту. Эдик кивнул и скинул свои мокрые кроссовки прямо перед входом — всё равно на такое богатство никто не позарится, — и надел выданные Широковым спортивные туфли. Наконец-то ногам стало сухо! После этого он прошёл дальше в холл. Народу внутри оказалось битком. И какие-то незнакомые люди, и врачи из клиники — те самые Саша, Аня и Катерина... В углу, заняв самое удобное на вид кресло, сидел Сакаков. Сидел и разговаривал по сотовому. Полина стояла возле огромной пуншницы и всем желающим разливала по стаканам что-то светло-розовое и, наверное, очень сладкое. С удивлением Эдик узнал среди гостей нескольких преподавателей из института и даже парочку студентов. — Пойдём, — позвал его Широков и направился к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Эдик двинулся за ним, пройдя мимо окон, выходящих на задний двор. С удивлением разглядел бассейн в обрамлении невысоких кустов. Пожалел, что не взял с собой плавок. Впрочем, наверное, вода всё равно холодная... — Ты идёшь? — окликнул его Широков, Эдик извинился и поспешил следом. Широков привёл его в комнату и распахнул шкаф. Шкаф битком был набит костюмами. — Тебе должно подойти, — сказал Широков и, перебрав пару вешалок, вытащил один из костюмов и отдал Эдику. — Держи, вот почти твой размер. Откуда? Откуда у него столько одежды, да ещё и разного размера? Костюм был чистый, пах шкафом, но явно уже был ношеным. Может, здесь просто старые вещи? Эдик решил не заморачиваться и просто переодеться. — Сушилка в кухне, можешь там свои вещи развесить, — посоветовал Широков, прежде чем выйти. Эдик еле успел крикнуть ему вслед спасибо. Когда дверь закрылась, он начал переодеваться. В зеркале он себе жутко понравился. Такой весь из себя официальный, строгий, импозантный, наподобие самого Широкова, вот только отсутствие галстука создавало ощущение некоторого беспорядка и хаоса в его образе. Вот и хорошо. Он вовсе не собирался становиться мини-копией босса. Подавив желание подвернуть рукава и штанины, — отдых же! — Эдик в последний раз критично оглядел себя в зеркале, подхватил с пола свои джинсы с рубашкой и отправился искать кухню. — Ух ты! — остановил его возглас на середине лестницы. Снизу на него смотрел Хлебников. Да что там. На него много кто смотрел. Марина Капитоновна — точно, а ещё — Полина, Карина (снова вспышка фотоаппарата — на этот раз Эдик моргнул и понадеялся, что испортил фотографию)... Он стиснул свои джинсы и осторожно улыбнулся. Хлебников не должен был на него смотреть «так». Это сбивало с толку. И заставляло чувствовать свою неуклюжесть, будто он какой-то телёнок. Эдик запомнил их с летней практики — ноги длинные, заплетаются, шея голову ещё не держит, идут к любому, кто поманит... В общем, он сейчас себя точно так же ощущал, как те телята. Поманил бы его Хлебников за собой — пошёл бы. Наконец кухня была найдена, мокрая одежда развешена. На кухне ещё нашлись бутерброды и несколько бадей с маринованным мясом для шашлыка. Эдик скинул пиджак и бросился помогать Полине нанизывать мясо на шампуры.

***

Он попробовал пунша — действительно сладкая банановая гадость, съел пару шашлыков, и то ли от алкоголя, то ли от свежего воздуха его немного повело. Голова кружилась от всего этого — от дорогой дачи, от большого количества знакомых людей вокруг, оттого, что Хлебникову понравилось, как на нём сидит костюм, пусть и с чужого плеча, оттого, что в гостиной заиграла гитара и кто-то запел Яшкиным голосом... Пел действительно Фадеев. Сидел на нижних ступеньках лестницы и пел, аккомпанируя себе на гитаре. А народ стоял и слушал. И кто только умудрился Яшку пригласить? Почему его Эдик сразу не приметил? И откуда Фадеев узнал о том, где находится дача Широкова? И какое он к ним всем имеет отношение? Пригласил ли его кто-то из студентов универа или Хлебников расстарался? Всё это можно было выяснить и потом, а пока Эдик стоял и слушал. Чуть ли не впервые узнал, как поёт Фадеев. Голос у него был — просто нечто. Высокий, чистый. Ни одной фальшивой ноты. Он пел какую-то балладу. Эдик не силён был в современной музыке, но слова в песне были хорошие. Что-то про честь и честность, про душу и одухотворённость. Когда Яшка закончил, все ему захлопали. Эдик хотел уже было протолкаться вперёд, как рядом с Яшкой встал Сакаков. И не обойти, разве что отпихивать. Сакаков нагнулся к Яшке и что-то начал говорить, а тот сидел на ступеньках, сложив руки на гитаре, и слушал, запрокинув голову вверх. Эдика потянули за рукав. Марина Капитоновна заговорщически улыбалась. Кажется, она была слегка навеселе. По крайней мере, таких улыбок Эдик у неё раньше не замечал. — Хинов, пойдём с нами. Нам ещё один парень нужен, — позвала она, утягивая его за рукав за собою. Эдик обернулся, увидел, что Яшка полностью увлечён разговором с Сакаковым, и дал себя увести. Они с Мариной прошли по маленькому коридору и попали на крытую террасу, освещённую только несколькими лампами-фонарями. — А что нужно-то? — запоздало спросил Эдик. После яркой гостиной полумрак потемневшей улицы и жёлтое рассеянное освещение террасы казалось ему тусклым. — Ничего делать не нужно, будешь просто сидеть — и всё. На террасе, выходящей в сад и бассейн, сидели в кружок Хлебников, Полина, Широков, Королёва Катерина, Саша Солнцева и аспирант-очкарик, который вёл занятия у старших курсов. — Ну и ещё иногда будешь бутылку крутить, — добавила Марина, усаживаясь на подушки в круг к остальным. — В бутылочку знаешь как играть? — решительно спросила Эдика Катерина. Полина тихонько фыркнула и стрельнула в сторону Эдика глазами. Он почувствовал, как у него запунцовели щёки. Кажется, во время игры в бутылочку нужно целоваться? — Не бойся, меня они тоже притащили просто так посидеть, — сообщил Хлебников таким тоном, будто кроме него и Эдика рядом никого не было. Широков фыркнул что-то нечленораздельное. Эдик покосился сперва на него, а потом на Марину. Чёрт, это ведь их шанс пойти на сближение, и наверняка Широков это прекрасно понимает. — Начинаем! — решительно скомандовала Катерина, раскручивая на листе фанеры бутылку из-под бананового ликёра. Так вот, из чего они приготовили этот пунш, — подумал Эдик. Пунш оказался коварным, после него шумело в голове. Бутылка завертелась. Эдик стиснул в пальцах свой полупустой стакан с пуншем и следил, как медленно замедляет вращение стеклянная тара. Вот горлышко, закупоренное пробкой, качнулось к Хлебникову, проехалось дальше, к Полине, и замерло, указывая на аспиранта-очкарика. Тот дрожащей рукой поправил свои очки на переносице, неловко привстал и повернулся к Катерине. Обычно резкая на слова и быстрая на поступки, со взрывным характером, Катя сейчас молчала. Эдик поймал себя на том, что их разглядывает, и спешно отвернулся. В любом случае, пялиться на чужие поцелуи он не собирался. Глупая игра. А если бутылочка укажет подряд на двух девушек, то что тогда? Ох. Когда поцелуй закончился, очкарик крутанул бутылку дрожащей рукой. Эх, — подумал Эдик, — хорошо ему, уже отстрелялся... Нет, оказывается, он просто плохо знал правила. Бутылочка указала на Марину. Она ойкнула и прижала к лицу ладони. Полина засмеялась, наблюдая за нею с живейшим интересом. — Я... ой, — только и смог выдавить из себя очкарик. Марина заулыбалась, наклонилась вперёд и звонко чмокнула его в щёку. Полина и Катя захлопали в ладоши. Было бы, чему тут хлопать. Марина раскрутила бутылку. Эдик залпом допил свой пунш, отставил стакан себе за спину и незаметно вытер о колени вспотевшие ладони. И забыл, как дышать. Горлышко бутылки остановилось на Хлебникове. — Ну, Кость... — протянула Марина. — Прямо хоть пересаживай тебя! — Ещё чего! — со смехом ответил Хлебников. Он поймал Марину за руку и дёрнул на себя. Эдик такого от Хлебникова не ожидал и теперь мало не раскрыв рот смотрел, как тот целует Марину. Да, в щёку, как родственник, но Эдика всё равно продёрнуло от увиденного. Прямо как кипятком ошпарило. Он не знал, куда глаза-то спрятать. — Ну что, дальше? — спросил Хлебников непонятно у кого и крутанул бутылку. Чёрт. Ему сейчас с кем-нибудь ещё придётся целоваться, — понял Эдик и пожалел, что пунш уже закончился. Тогда по крайней мере он бы мог спрятать глаза в стакан и притвориться, будто пьёт. Полина ахнула. Широков хохотнул. Эдик посмотрел на бутылку. Бутылка указывала на него. — Я... Это... пересяду, да? — спросил Эдик. — Или зачем пересаживаться, давайте просто дальше по часовой стрелке... Следующей по ходу вращения сидела Полина, и Эдик понадеялся, что она его спасёт. Не тут-то было. — Хинов, а ну иди сюда, — позвал его Хлебников, широко ухмыляясь. — Да щас, как же, — ответил Эдик, машинально копируя его ухмылку. Они пьяны, они просто пьяны, вот и всё. — Целуй! Целуй! — начала негромко скандировать Марина. Катя её подхватила. Эдик покосился на Широкова, — в конце концов, это на его даче творится какое-то безумие, но Широкова, похоже, уже ничего не трогало. Он сидел, откинувшись на подушки, и краем рта улыбался. Чёрт. Эдик заставил себя не закрывать глаза и наклонился вперёд, к Хлебникову. Тот качнулся к нему, нависая над проклятой бутылкой в центре, и чмокнул Эдика в щёку почти рядом с ухом. В глазах Хлебникова плясали искры. Эдик не почувствовал ни капли раскаяния, ему было пьяно и жарко. Полина захлопала в ладоши, Марина засмеялась. Кажется, Эдик засмеялся тоже. — Теперь крути, — услышал он и схватился за гладкие бока бутылки, неловко её раскручивая. Один оборот, другой, третий... Полина завопила во всё горло, хлопая в ладоши пуще прежнего. Бутылка указывала на Хлебникова. Эдику кровь бросилась в лицо. Второй раз нельзя. Тогда Хлебников всё поймёт и узнает. — Нет, — сказал он. — Ну не смешно уже. — Действительно, — поддержал его Хлебников. Эдик метнул на него быстрый взгляд. Нет, кажется, не притворялся. Хмурился. Ему действительно не нравилось. Эдик почувствовал, как хорошее настроение исчезает из него, как выходит воздух из спущенного шарика. — Ну вот, — протянула Марина. Широков негромко кашлянул. Очкарик, про которого Эдик и думать забыл, неловко завозился и снова начал поправлять свои очки. — Извините, — проговорил Эдик первое, что само просилось на язык. Хлебников поднялся. — Я, пожалуй, пойду. Пришлю к вам кого-нибудь... Он развернулся к выходу с террасы и скрылся в дверном проёме. Ну уж нет! — Константин Николаевич! — окликнул его Эдик и вскочил. Чуть не разбил при этом стакан из-под пунша. И быстрым шагом отправился вслед за Хлебниковым.

***

Хлопнула кухонная дверь. Эдик метнулся на звук, распахивая её и влетая на кухню вслед за Хлебниковым. Захлопнул дверь вторично, уже за собой. Рифлёное стекло, врезанное поверху, жалобно задребезжало. — Константин Николаевич, извините! — выпалил Эдик. — За что ты извиняешься? — спросил Хлебников, разворачиваясь к нему. Эдик с удивлением увидел у него в руках пачку сигарет. Ещё не распакованную. Хлебников разве курит? — Я... Ну... Глупо вышло. Вот и извиняюсь. — Ты ни в чём не виноват, — ответил Хлебников, похрустывая пачкой, осторожно сжимая её в руке. — Иди обратно к остальным и развлекайся. Сегодня можно. — Да ну, нет настроения, — сказал Эдик, прислоняясь спиной к двери. — Надеюсь, не я тебе его испортил? — спросил Хлебников, цепляя ногтем целлофан с упаковки. Эдик подумал о поцелуе и отвёл от Хлебникова глаза. Дальняя стенка, на которой были развешены сковородки, оказалась такой привлекательной... — А? Что молчишь? Хлебников смял целлофан пальцами, и Эдик, привлечённый резким звуком, посмотрел на его руки. — Мне просто не понравилось, что... Ну вот как ему сказать-то? — Договаривай, — потребовал Хлебников. — Да просто устроили балаган какой-то, — сказал вдруг Эдик. — Смеялись, народу куча... Не понимаю я этого. — Ну-ну, — усмехнулся Хлебников. — Где ж ещё смеяться, как не на праздниках... — А я сюда, между прочим, не праздновать приехал! — сообщил Эдик и прикусил язык. А как-то потактичнее он не мог? Обязательно вот так вот всё одним комом вываливать? Теперь Хлебников точно не успокоится, пока из него всей правды не вытянет. Хлебников однако не торопился. Вскрыл наконец-то пачку, достал сигарету и начал крутить её в пальцах, разминая табак. До тех пор, пока тот не стал сыпаться на пол. Эдик подумал, что курить Хлебников так и не начнёт. — А зачем приехал тогда? Чего молчишь? Говори, раз уж начал. Говорить. А что тут говорить? Из какого далёка Эдику начинать рассказывать? С лета, когда они только познакомились? Или с осени, когда Эдик впервые сидел у Хлебникова на дополнительных по фармакологии? Или с зимы, когда Хлебников начал засыпать у него на плече в метро? Или лучше сразу? — Константин Николаевич, — голос захрипел от напряжения, — скажите, а что вы собираетесь делать летом, когда учёба закончится? — Летом? — брови Хлебникова взметнулись вверх. Если бы он ставил себе целью удивить Хлебникова, то это бы ему определённо удалось. Сбитый с толку и думать позабывший про свою раскрошенную сигарету, он стоял, облокотившись о разделочный стол, и смотрел на Эдика. — А почему тебя это интересует? — Ни почему. Просто ответьте, — чтобы подкрепить свою просьбу, Эдик шагнул вперёд. Теперь Хлебников стоял в метре от него. Никуда не денется, не соврёт. — Вы ведь уедете? — высказал свою догадку Эдик. — Вы ведь давно собирались? Ещё с зимы, наверное? Хлебников молчал. Смотрел на него, будто примерялся, какой диагноз ему ставить. Может быть, «безнадёжный тупица, сующий нос не в своё дело», например. Или «тупой Хинов», — так короче. Или ещё хуже, просто «обнаглевший второкурсник». — Так как? Я прав? — пересохшее горло перехватило, и Эдик замолчал. — А тебе, значит, не хочется, чтобы я уезжал? — осторожно, с остановками, будто щупая почву на болоте, проговорил Хлебников. Ну и зачем осторожничать? Что такого непонятного говорит Эдик, что Хлебникову приходится так его выспрашивать? Эдик помотал головой: — Не хочется. Вы же осенью не вернётесь. — Откуда ты знаешь, может и вернусь! — упрямо спорил Хлебников. — Знаю! — А если вернусь? — А если нет?! — А ты меня попроси! — Да?! Сигарета наконец сломалась в пальцах Хлебникова. — Попроси, — повторил он уже обычным голосом. Эдик шумно дышал через нос. Сердце в груди колотилось так, что делалось больно. Аритмия. — Как попросить? — у него закружилась голова, как совсем недавно при игре в бутылочку. Хлебников не ответил, вцепился обеими руками в столешницу позади себя. И взглядом в него вцепился. Эдик бы захотел, наверное, — и не смог отойти. Он шагнул вперёд и оказался к Хлебникову вплотную. И сделал то, что уже давно хотел сделать. После всех снов, волнений и споров. Он несмело поцеловал Хлебникова в губы. Просто слегка коснулся его губ своими, — скорее символически, чем взаправду, но в этот момент у Эдика внутри всё перевернулось и оплавилось в жидком пламени. Вот, за такое теперь можно и по мордам получить, — успел он подумать, отстраняясь. Хлебников резко схватил его за руки выше локтей и толкнул назад. Эдик машинально попятился, возвращаясь к двери. Хлебников шагнул вместе с ним. — Это так теперь просят? — процедил он, как показалось, сквозь зубы. И тут кто-то дёрнул ручку кухонной двери снаружи. «А лёд ещё есть», — услышал Эдик чей-то голос. Хлебников разжал одну руку, с силой толкнул дверь ладонью, не давая ей открыться, навалился всем весом, прижимаясь к Эдику, окатил его горячим взглядом и поцеловал сам. Заставляя раскрывать губы, заставляя отвечать, не давая вдохнуть, не оставляя ни единой возможности мыслить. У Эдика отнялись ноги. Он стоял, прислонившись спиной к двери и схватившись за Константина Николаевича. Одной рукой он стискивал рукав его рубашки, второй — комкал пояс джинсовых штанов. — И ты думаешь, я после этого куда-нибудь уеду? — услышал Эдик и распахнул глаза. Он помотал головой, не соображая, что они сейчас натворили. Что он сейчас натворил. Он целовался с Хлебниковым. Дважды. Нет, трижды, если первым разом считать тот шутливый поцелуй во время игры в бутылочку. — Константин Николаевич, — пробормотал он. — Никуда я от тебя не уеду, Хинов, — говорил тем временем Хлебников. — Не дождёшься. Понял? Он понял. Он наконец-то понял, что значило всё, что с ним произошло за это время. Похоже, он просто влюбился. Эдик улыбнулся.