горькие поцелуи

***

      Я всегда был жутким мерзляком. В большой, фактически пустой для меня гостиной, я ощущал холод, мерзкий, бродящий по моей коже от самой шеи и до кончиков пальцев на ногах, проникающий под рукава растянутого свитера, словно мое тело - это сплошная открытая местность с пучками нервных окончаний на каждом миллиметре, по которой блуждает ледяной сквозняк, заставляющий меня вздрагивать так часто. Возможно, я даже морально чувствовал себя именно так. Сильнее потянул вниз тёмного оттенка ткань, складывая руки вместе в замок, и утыкаюсь носом в воротник. Заболеваю. Затылок тяжелеет. За окном порыв ветра с легкостью подчиняет себе крепкие, гибкие ветки дерева, властно окутывает кустарники во дворе, скользит меж множества листьев, пугливо жмущихся друг к другу от ужаса. Я так и чувствую себя сейчас - крохотным, испуганным, метающимся из стороны в сторону, но с места своего не сходя. Тайлер сидит на другом конце дивана, я поджимаю под себя ноги. Это может быть самовнушением, но мне действительно холодно, хотя парень рядом спокойно расхаживает по дому в одной футболке и брюках. Наверное, это тоже самовнушение - то, что ты далеко, хотя и сидишь в двух метрах от меня. В твоих руках телефон, на полу стоит чашка с чаем, который остыл уже давно. Ты не можешь оторваться от своего телефона.       Я часто стал наблюдать за твоим поведением. Мне интересен каждый мускул на твоем лице, каждая складка, каждый миллиметр кожи в тот момент, когда я говорю с тобой. Я наблюдаю лишь краем глаза, неопределенно впираясь взглядом в нечто более незначительное, что мелькает передо мной - например, куда-то в угол шкафа или на цветочный горшок светло-бежевого цвета, стоящий на подоконнике. Пару дней назад ты сидел на кухне с Саггом, вы смеялись, брюнет даже рассыпал коробку с шоколадными хлопьями по всему полу, а я лениво сел напротив тебя. Не знаю даже, что было бы ближе к границе (уже давно перестал ощущать на ощупь этой границы) - сядь я рядом с тобой, напротив Джо, или же то, как решил сесть я. Вы продолжали заливаться смехом, я мимолетно улыбнулся, касаясь легким взглядом твоей искренней улыбки. В последнее время я ощущал себя опустошенным, выжатым, подобно лимону, но то, как менялось мое настроение от одного взгляда на тебя, давало мне надежду на лучшее продолжение дня. Джо буквально сполз на пол, а ты провел большим пальцем по внешней стороне моей ладони. Я неловко поднялся, дабы позавтракать или просто не смотреть на тебя. Мне даже на мгновение показалось, что ты ощутил на себе мое состояние, я был смущен и одновременно доволен, но ты быстро переключился. Я тогда ушел в свою комнату и заперся под предлогом написания сценария к новому видео. Никакого видео я выпускать не собирался.       Какое навязчивое это слово - "ревность". Оно даже звучит как-то приторно. Если это слово было бы звуком, я, наверное, сошел с ума от того, как стучит в моей голове этот звон. Отвратительный, оглушающий, бьющий в затылок сначала слегка, словно тебя окутывает сонливость, а затем сильный, резкий удар, от которого голова идет кругом и остается только судорожно раскрывать рот, впуская в легкие последний воздух, как рыба, бьющаяся о лед. Я и был этой рыбой - замерзший, с пустым взглядом и мирно плывущий по течению, вскоре нашедший свою глыбу льда, о которую разобьюсь. Крохотный среди тёмных вод, потерянный. Вы каждый вечер собирались в гостиной. Кто-то нежился на мягком светлом ковре, методично проверяя приходящие сообщения и редко вставляя остроумные комментарии в разговор. Кто-то сидел, свесив ноги, на диване, жестикулировал, записывал идеи в блокнот. Кто-то сидел на высоком барном стуле, крутил в руках какой-то очередной алкогольный напиток и рассуждающий, куда лучше сегодня завалиться большой, дружной компанией. Мне было все равно. Я кивал, надеясь, что новый вопрос в мою сторону - вопрос, на который можно ответить "да" или "нет". Ты говорил с кем-то тихо, лениво и как-то не в своей манере, вальяжно, но торопливо. Плевать, с кем ты опять говоришь в этой манере, я не хотел отдавать себя кому-либо. Зои понимающе закивала, будто побаивалась ответной реакции Тайлера, хотя говорил он сам. Вскоре вы поднимаетесь, ты подходишь и тянешь меня за плечо. Мне опять становится холодно, пробивает озноб, и я жмусь, отходя. — Сколько можно болеть? Я устал развлекаться без тебя, — ты бросаешь это небрежно, без капли заботы, будто обвиняя меня в моем состоянии. Я молчу и сажусь обратно, а компания медленно рассасывается к наступлению темноты. Я прижимаю к себе ноги и снова вспоминаю случайное сравнение себя с рыбой - слегка смеюсь, несколько нервно, и утыкаюсь лбом в тёмную обивку дивана. Кажется, я уже вечно засыпаю, соприкасаясь щекой с холодной тканью мебели.        Я просыпаюсь в полночь. За окном ярко светит луна, и мне даже на мгновение кажется, что это просто свет фонаря, настолько ярко она освещает улочку. Мне трудно поднять голову, она словно налилась свинцом. В воздухе виснет неприятное жужжание тишины и горький привкус алкоголя. Я с трудом отрываю нескладное тело, будто оно уже не мое, от дивана и слабо поднимаюсь на ноги. Вниз спускается заспанная Зоелла, непонимающе заморгала и включила настольную лампу, оправив мятую спальную рубашку. — Трой, — медленно тянет девушка, опускается на диван и тянет меня за руку. Я невольно отстраняюсь и хочу сделать шаг назад, но осекаюсь и мягко улыбаюсь. Настолько мягко, насколько могу в своем странном состоянии. У меня остается стойкое ощущение, будто бы те пару часов что я проспал, меня нещадно били. Обязательно остались бы синяки по всему телу, но я непроизвольно оттягиваю ткань на запястье и не вижу ничего, кроме привычной бледной кожи и выступающих вен. Сдаюсь. — Мне так жаль, что выходные здесь для тебя такие... — она зевает, — мрачные. Хочешь чего-нибудь? Я отрицательно махаю головой. Ей неловко. Мне неловко в ответ. Мы секунду молчим. Будто ждем, пока другой предпримет хоть что-то, но я не двигаюсь - лишь сильнее оттягиваю в нервном жесте рукава свитера, и молчу. Сагг тихо вздыхает, встает и кладет ладонь на мое плечо. Рядом с миниатюрной девушкой я чувствую себя особенно нескладным и глупым. — Иди спать. Я сделаю тебе чай.       Засыпаю ближе к рассвету, на широком подоконнике, спустив ноги на кресло и уперевшись затылком в окно. На небе начинают появляться сначала светло-синие, затем голубые и бежевые отблески, когда глаза слипаются и болезнь, смешанная с убийственным самокопанием настигает, словно волна. Я думал долго, на протяжении всей ночи - мне чудился привкус алкоголя на губах, хотя я за пару дней и не прикасался ни к чему алкогольному, чудились шорохи и шепот, а где-то на задворках сознания понимал, что моё тело буквально изнемогает без сна, но собственные мысли не выпускали из плотных сетей. Слизкие водоросли обвили руки, колени и шею - последнее, что я ощущал перед тем, как вырваться из сна от шума. Я не понимаю, чего мне хочется больше. Я не признаюсь себе ни в чем, но и не желаю переставать всё глубже копать, в самые недры своего воспаленного сознания. Я не признаю себе, что ревную тебя ко всему - просто говорю себе, что слишком привязан и что не хочу терять тебя. Я не признаю себе, что хотел бы быть сейчас с тобой. Не признаю, что также стараюсь отстраниться. Я просто стараюсь сохранить тот промежуток, что стоит между нами, потому что сам плотно засел на нем и боюсь что-либо менять. Соскальзываю с подоконника. Часы показывают четвертый час утра. Шум сменяется полнейшей тишиной и я понимаю, что вы, в очередной раз, завалились домой после пьянки. Не хочу даже думать, с кем и как ты провел всю ночь, но глупости сами по себе лезут в голову, и я накрываюсь одеялом, дабы огородиться от всего мира.        Ваши туши выползают только к вечеру. Я также решаюсь отпереть комнату только к шести часам, нет сил просто встать с постели, но чувствую себя намного лучше, чем вчера. Даже меняю тёплый свитер на более тонкую светлую рубашку, дабы хоть как-то напомнить, что всё еще жив и нужно хоть как-то следить за внешним видом. Бью себя ледяной водой по лицу, непроизвольно доставляя себе боль. Только так я начинаю осознавать чувство реальности, времени. Моё тело всё еще бледно, худощаво, но всё еще живо. Я пугаюсь отражению в зеркале и самому себе, провожу острой частью ногтя по коже, оставляя полосу. Это нездорово. Одергиваю рукав. Мне кажется, что именно так и начинают суицидники - связывают узел между реальностью и своим сознанием лишь с помощью боли. Ты сидишь внизу на этом чертовом диване, который я уже начинаю ненавидеть. Рядом сидит Сагг, подперев голову рукой, и бессмысленно крутит ленту новостей. Ты бросаешь на меня легкую извиняющуюся улыбку, но я не отвечаю, только щелкаю кнопку чайника. От вас несет, мне противно, забираюсь на высокий стул и утыкаюсь подбородком о ладонь. По спине пробегает волна напряжения - я привык, так происходит всегда, когда ты исподлобья изучаешь меня, выпытываешь у моей бедной спины моё настроение. Я наливаю себе чая, но переместиться на диван не решаюсь. Джо что-то тихо говорит тебе на ухо, демонстрируя экран телефона. У меня буквально челюсть сводит то ли от разболевшегося зуба, то ли от тягучей головной боли с самого вечера, то ли от желания сорваться с места и уйти. Ты пожимаешь плечами и смотришь на меня, искренне, спокойно и изучающе. Ухожу. Мне надоедает твой взгляд.        Я в очередной раз умываюсь ледяной водой, бью себя по лицу, провожу незаметную полосу ногтем на коже, снова ощущаю себя больным психически, возвращаюсь в кровать, а затем обратно в ванную и все по кругу. Вы засрали твиттер фотографиями, пьяными писанинами и видео. Мне противно открывать очередное фото с тобой. Я не нужен тебе больше? Пёс, которого выбросили на улицу, ненужного и глупого, но такого верного и до ужаса прикипевшего. — Трой? — я буквально вижу, как ты нерешительно возвел руку к двери, дабы постучать во второй раз, но колеблешься. Молчу. Не понимаю, что тебе нужно, — Могу зайти? Я сажусь на кровати, не хочу выглядеть полностью разбитым в твоих глазах. Ты неуверенно мнешься в двери, а я морщусь - от твоей одежды пахнет выпивкой, причем не из дешевых, но сам ты уже привел себя в порядок, глаза чистые, без помутнения, спокойное выражение лица и беспечный вид в общем. Стараюсь не смотреть на тебя, поворачиваю голову в сторону окна, а ты следуешь за моим взглядом, осекаясь и вновь внимательно наблюдая за мной. Меня выбешивает твое поведение. Каждый участок кожи чувствует твой взгляд, скула - глаза - плечи, плечи - глаза - скула. Виновато закрываешь за собой дверь. Я игнорирую тебя. — Ты уезжаешь завтра. Не хочешь снять что-нибудь? — ты смотришь в потолок и облокачиваешься спиной о дверь. Ты знаешь, что я отвечу тебе, вижу это по твоему равнодушному взору. Очки слегка сползли на кончик носа, я мимолетно гляжу на тебя и вновь отворачиваюсь. Краем глаза вижу, как ты снимаешь очки и трешь виски. Я уезжаю и не понимаю - освобождаю ли себя от тебя или освобождаю тебя от себя? Так надоел сам себе. Светло-розовые полоски, как думал изначально, вовсе не способ вернуться из мыслей к реальности, а наказание самому себе.        Я никогда не понимал тебя. Ты то подходил вплотную, играл, завладевал моим разумом, туманил, пьянил, то отстранял на время, давал время отрезветь, холодел и кусался. Я тщетно отдавал себя полностью, тряпичной куклой позволял тебе делать все, что вздумаешь. Молодой, глупый, ненужный - таким ты меня считаешь? Если так, то я соглашаюсь. Мне вновь хочется ворваться в ванную комнату, выкрутить кран холодный воды и запустить голову под бешеный поток, чтобы хоть как-то прийти в себя. Ты садишься рядом, а у меня сводит челюсть. — Я не понимаю, что с тобой происходит. Смеюсь нервно, громко, отворачиваю от тебя лицо. Меня просто прорывает, я вскакиваю с места, громко выдыхаю, улыбка больше похожа на оскал. Ты с полным спокойствием встречаешь мою истерику. Мне хочется ударить тебя по наглому лицу, разбить его в кровь, а затем самому уйти от себя. Заламываю руки, поворачиваюсь к тебе спиной. Считаю. Один - два - три - четыре... Макушка - шея - плечи - позвоночник. Не могу восстановить дыхание, меня уносит. Взрываюсь. — Ты не понимаешь?! Никогда ничего не понимаешь! От мысли, что я выгляжу слабым и одновременно разъяренным меня бросает в жар. Я с силой отталкиваю тебя, ты не удерживаешься и валишься на бок, а я нависаю сверху, начинаю наносить удары, но понимаю, что они для тебя почти неощутимы - я слабый. От мыслей меня настигает еще больше, в секунду моей слабости ты хватаешь мое запястье, а по моим щекам начинают градом сыпаться соленые слезы. Тщетно вырываюсь, что-то шиплю про ненависть, рыдаю, задыхаюсь. Все вокруг меня плывет, но ты всё также крепко держишь мои запястья, терпеливо ждешь, когда моя истерика прекратиться. Всхлипываю, когда ты тянешь меня на себя, прижимая, но меня вновь охватывает непонятная ярость. Ты можешь так просто играть мной, бросать, а потом вновь идти по кругу. Голова кружится, я бью в плечо, но тебе плевать - "Ненавижу тебя! Пусти" - "Успокойся". Меня хватает на 10 минут. Я метаюсь по комнате, царапаю руки, кричу что-то невнятное, а Окли то и дело хватает за руки, нервно пробегая знакомый путь. Скула - глаза - плечи. — Я так ненавижу тебя... так сильно ненавижу. Я перестаю всхлипывать, уткнувшись носом в его грудь. Я чувствую свою слабость и хрупкость, но уже без гнева - истерика отпускает, но голова все еще раскалывается на сотни крохотных кусков, а обида на Тая не отпускает. Может, я еще долго проживу с этим комком в груди. Может, наши отношения и не отношения вовсе без этого. — Нет. Это не так. Выдыхаю в твою шею. От тебя несет алкоголем. Горько и противно. Я поднимаю на тебя заплаканные, полные злости, усталости и просьбы глаза, и ты откликаешься - мягко касаешься своими горькими, сухими губами моих, вечно искусанных до крови и больных, как и их хозяин. Ты целуешь без опаски, что я оттолкну. Знаешь, что я не раз оттолкну тебя, не раз разобью тебе губы в нахальной усмешке, не раз уйду. Ты оставляешь всю горечь на моих губах, а я оставляю всю свою боль на твоих. Нашим поцелуям суждено быть горькими.