глупое общество

Общество и так недолюбливает тех, кто слишком умный, слишком богатый, слишком бедный. Но так же это общество ненавидит тех, кто не похож на них. Тех, у кого кожа не такого цвета, как у них, глаза слишком узкие, потому что её/его родители китайцы, религия не такая, то не такое. Всё противоречит всему. Расисты, гомофобы, сексисты. Каждый день в школе темноволосому парню, который не похож на всех остальных, из-за своей восточной внешности, приходится проходить через ад. Учителя смотрят на него как на виновника терактов, одноклассники смеются, тычут руками в лицо, и никто ничего с этим не делает. Хулиганам не писаны законы, а учителям насрать, что происходит с пакистанским мальчиком. «Он вырастет таким же как Усама бен Ладен и будет убивать». «Пакистанская подстилка». «Террорист». «Педик». «Убийца». Всё что выслушивает Зейн каждый Божий день в своей отвратительной жизни. Возвращается домой, а там на полу валяется пьяный отец в своей рвоте, мать поднимается с кровати и залепляет пощёчину. Снова, и снова, и снова. И всем наплевать, что он получил A с плюсом. Всё по этапу: умыться и спать. На следующий день нужно снова вставать, снова умываться, снова жить и снова умирать. Трудный возраст. Трудное общество. Трудная жизнь. Зейну некуда бежать, но так хочется. Под родительскую ссору он встает с кровати. Крики. Битые стекла. Пощёчины. Мальчик, который пытается жить. Мальчик, который хочет убежать. Мальчик, который не может этого сделать, потому что он узник Ада. Ад поглощает его день за днем. День за днем. Вот он решает сбежать. Он становится беглецом. Открывает окно спальни и уходит. Он оставляет свою жизнь позади, пьяного отца и истеричную мать. Он уходит, чтобы почувствовать на границе края — Рай. Кто-то брызгает в лицо чем-то противным, чем-то липким. Морковный сок. Зейн открывает глаза и понимает, что уснул в классе химии. Урок закончился, а над ним решили подшутить, опозорить, унизить. Снова. Это был лишь сон. Сон заставляющий почувствовать легкость. Почувствовать вместо Ада Рай. Хотелось убежать, но ничего не вышло, реальность вернулась, а вместе с ней и пекло, в котором он гниет, загибается, но через силу улыбается. Так не может больше продолжаться, поэтому Зейн просит у забитой девочки, которая каждый день приходит с новой полосой на руке, скрывая их за рукавами кофт, но брюнет видит, он всё видит, лезвие. Она, не спрашивая его ни о чем, достает из пачки одно острое лезвие и отдает ему. Зейн молча её благодарит и уходит. На заднем школьном дворе Зейн садится возле большого дерева, кажется, это дуб. Здесь-то он и положит конец своему Аду. Он смотрит на металлический предмет, крутит, изучает. Надавливает пальцем и протыкает кожу на подушечке. Безболезненно и незаметно. Кровь струится, подушечка пальца пульсирует. Остается теперь совершить задуманное. Собраться. Полоснуть по девственной руке, на которой шрам лишь от битого стекла, которым царапнула его мать когда-то давно и якобы «случайно». Брюнет слышит шорох. Прячет лезвие в маленький кармашек рюкзака и смотрит на того, кто помешал ему. Лиам Пейн. Лиам. Лиам. Пейн. Лиам. Лиам Джеймс Пейн. Лиам. Зейн влюблен в него с класса девятого, это точно. Лиам Пейн. Успешный мальчик. Бывший капитан футбольной команды (никто не знает почему он ушел). У него есть три лучших друга, когда у Зейна - ни одного. Единственный, кто не вел себя с ним как дерьмо. Когда парни из команды выбили у него из рук книги, Лиам помог ему, но Зейн тогда бросил ему лишь жалкое «спасибо» и убежал так, словно у него горел дом, а ему срочно нужно было его затушить. Хотя если бы горел дом Зейна, он бы был и сам не прочь подкинуть дрова для лучшего разгара. Сейчас обеспокоенный Лиам Пейн стоит перед ним, не отрывая своего взгляда. Таращится, наблюдает, волнуется. Что? Беспокоится. — Не делай этого, — начинает Лиам, голос бархатный, приятный, такой же красивый, как и он сам. — Я видел, что они сделали и... Я видел, что сделал ты. Не надо, — мольба, просьба, отчаяние в голосе. Лиам Пейн переживает за пакистанскую задницу. Или это уловка. Возможно, он тоже унизит, оскорбит и бросит умирать как шлюху, умирающую в канаве. Она просит помощь, лежит разодранная, разломанная, вся в крови. Душа вывернутая наизнанку, видно внутренности, они кровоточат и кровоточат. Шлюха была из Стамбула, она не такая. Она другая, она не человек. Но она, блять, не просила этого, она не собиралась быть шлюхой. Не собиралась умирать. Зейн чувствует себя этой шлюхой из Стамбула, который каждый день умирает морально. Он видел этот материал, сидел и смотрел эти ужасные кадры в интернете. Кто-то снимал её, смеялся, когда она просила помощи. Зейн не мог сдержать слезы, которые ручьем катились из глаз. Больно. Больно. Больно. Отвратительно. Гнусно. Глупое общество. Трудное. Странное. Запутанное. Причиняющее слишком много боли. Слишком. — Зейн? — тихонько, чтобы не испугать, чтобы разбудить и вернуть его из этого состояния потерянности, состояния мысленного вспарывания себе кишок. Лиам садится рядышком и говорит, почему ушел из футбольной команды. Зейн не верит, Зейн боится поверить, вдруг это шутка, вдруг он сейчас начнет смеяться и уйдет. Лиам Пейн шутит, определенно он шутит. Но Лиам Пейн не шутит. Лиам Пейн признается, что гей. Признается, что ушел из команды, потому что все они гомофобы, презирающие таких как он. Парень должен трахать девушку, заниматься любовью с ней же, жениться, разводиться, снова жениться, заводить детей, продолжать род. Парень не должен ебать парня, половина до сих пор этого не принимает, возможно, даже большая половина. Кого-то это не трогает, кого-то задевает, у кого-то вызывает отвращение. Но никто не может перепрограммировать людей. Никто не может заставить их делать так, чего хотят они. Те другие лезут, говорят, что это неправильно, так не должно быть, что было, если бы вы жили во времена греков или римлян. Блаблабла. Греки сами трахали друг друга. Древнегреческие философы познавали тела друг друга, выпивали вино и создавали оргии. Это было давно. Очень давно мужчина полюбил мужчину, и никто не сможет этого исправить. — Ты всё равно должен уйти... Я не такой как ты. Цвет кожи. Моя религия. Мои обычаи. Мой народ, который наделал много ошибок в прошлом, — говорит, всхлипывает, слова даются так тяжело. — Для всех я тот, чьи «родственники» устроили теракт. Я тот... Неожиданно для самого Зейна, Лиам обнимает его. Обнимает, затягивает, прижимая к себе так сильно, как это возможно. Гладит. Успокаивает. Говорит, что он прекрасен, что он милый. Удивительный. Уникальный. Один в своем роде, таких больше нет. Добрый и искренний. — Я влюблен в тебя с девятого класса, — выпаливает, дрожит, ждет. — Зейн, ты замечательный, — говорит Лиам, перебирая пальцами темные волосы. — Замечательный. Замечательный. Замечательный, — повторяет снова и снова, целуя брюнета в висок. Можно ли всё-таки сбежать из Ада в Рай? Нет, когда Ад внутри. Колет. Долбит в голову. Раздирает, как ту шлюху на части. Вырывает сердце и прокручивает в три оборота. Ему не убежать. Ему не спрятаться. Глупое общество найдет везде. Настигнет за углом и ударит под дых. Ударит, будет снимать, будет смотреть на муки, на смерть пакистанского мальчика, который не такой как все. «Урод». «Где твои бомбы? Небось, в рюкзаке таскаешь». «Возвращайся туда, где вылупился». «Сдохни». «Я видел вчера горел дом, не ты ли это сделал? Мудак». Слезы непроизвольно текут из глаз. Вся футболка Лиама Пейна мокрая от слез Зейна. Лиам Пейн. Лиам. Лиам. Пейн. Лиам. Лиам Джеймс Пейн. Лиам. Может быть, Лиам ангел? Лиам - Рай? Лиам - спасение? Лиам. Лиам. Лиам. Красивое имя, не то, что Зейн. Зейн грязный. Зейн другой. Зейн узник, погибающий в глупом обществе; доме с пьяным отцом и матерью истеричкой; в сознании самого себя, рисуя другую Вселенную. Все чего хочется Зейну сейчас - это расширить свою Вселенную и потеряться в сердце Лиама. Пришло время - убежать. Можно убежать в чужое сердце, чужие мысли, чужое тело. Можно принадлежать другому человеку. Полностью. Без остатка. — Позволишь? — спрашивает, не договаривает, что именно. Смотрит, кусает губу, мнется, тормозит, боится. Целует. Пробует мягкие пухлые губы на вкус. Губы, которые хотелось целовать с девятого класса. Вкус чая на губах. Сладкого зеленного чая и яблочной конфеты. Вкусно. Запредельно. Всё ещё кажется сном. Но, нет, это не сон. Не шутка. Не долбаная подстава. Это реальность. Это правда. Момент, ради которого стоило жить. Момент, ради которого и умирать больше не хочется. Признание. Признание не всегда правильно. Признание - это боль. — Просто не оставляй меня пока, я... Мы много раз сталкивались лицом к лицу, но никогда нормально не разговаривали, — давление, колебание, страшно, грудную клетку давит от наплыва эмоций. От Лиама Пейна. — Все хорошо, я всегда был рядом, и сейчас я еще ближе обычного, — шепчет, — ты замечательный. Замечательный. Замечательный, Зейн, — повторяет в самое ухо, целует в щеку, кусает за мочку и трется носом о скулу Зейна, о его нос. Обнимает, снова крепко, снова так, будто сейчас хрустнут кости. Зейн не против, пусть они хрустнут, сломаются так, как сломалась его хрупкая душа. Тоненькие ниточки порвались, кости не выдержали. Пирамида рухнула. Больно. Больно. Больно. Или уже нет? Подай мне руку, подставь плечо для слез. Помоги. Не оставляй, не смейся, не бросай, как ту шлюху из Стамбула. Обними. Пожалуйста. Звук из Ада режет, бьет, колотит. Всё будет хорошо, шепчет сознание. Всё будет хорошо. Не будет. А вдруг будет? Двигайся дальше, не слушай общество, будь сильным. Будь самым сильным. Сдирай костяшки пальцев в кровь. Сдирай коленки, грызи, вырывай, иди. Ад скоро закончится, отпустит тебя. Ты будешь свободным и перестанешь быть заключенным. Он закаляет. Закаляет тело. Душу. Заставляет быть сильным. Пожалуйста, будь сильным. Не нужно заканчивать жить, не нужно укорачивать её, не нужно. Подай мне руку. Забери меня в Рай. Разреши сбежать. Помоги. — Ты поможешь мне? — вслух, смотрит глаза в глаза, всхлипывает и ждет. — Всегда, — отвечает коротко, четко, так, что теперь оно греет душу. Все наладится, да? Все наладится, говорит себе Зейн. Эта внутренняя война Ада и Рая должна прекратиться. Оставьте пакистанского мальчика в покое. Он тоже хочет счастья. Он тоже хочет любви. Он тоже... Он - человек, заслуживающий всего того, что есть у других. Он - часть Вселенной. Останься. Залепи лейкопластырем дырку в сердце. Поцелуй и просто будь рядом, это пока всё что нужно. Мольба. Боль. Отчаяние. Радость. Любовь. Всё смешалось, всё противоречит всему так же, как и глупое общество, думающее, что нужно быть таким как все. Не выделяться и быть обычным. Быть не таким, это не грех. Быть не таким, это более правильно, чем быть «таким». Боль уходит. Боль шкрябает по сердцу гвоздями. Боль должна забрать за собою всё. Боль должна уже перестать причинять так много давления. Боль. Главное, не уходи ты. Останься и будь рядом. Останься, чтобы я мог быть свободным. Чтобы я мог быть счастливым.