Insensible

Нехватка острых ощущений – жестокая убийца, но умереть дважды Дик Грейсон не мог. И не хотел – смерть на цирковой арене до сих пор преследовала во время отключки, заменившей ненужный сон: хрустом ломающихся костей, треском рвущихся сухожилий и лопающейся кожи. Застигнутый гибелью в юности, Грейсон не менялся внешне, застряв в теле подростка. Он умер и возродился как Коготь после смены власти в Совином Суде, когда Оулменом стал Брюс Уэйн. Не-жизнь Дика, его служба Суду и городу, оказалась приемлемой, но красок не доставало. Сверхчеловеческая сила, скорость и выносливость сопровождались угнетением всех прочих чувств. С запахами в Готэм проблем не возникало – помойка – она помойка и есть, вкусовые рецепторы стимулировались рекордными количествами специй, вроде корицы, поедаемой столовыми ложками. Но не хватало какой-то внутренней искры, которую Дик потерял, рухнув с трапеции много лет назад. Между ним и его телом стоял барьер – тонкий, но раздражающий, как соринка в глазу. Забыть о нем позволяли только сильные потрясения – хорошие и плохие. Поэтому встреча с Феликсом Хармоном на крыше обещала нечто воодушевляющее. Известный под именем «Готэмский Мясник», Феликс был достопримечательностью Совиного Суда с позапрошлого века. Будучи одним из сильнейших Когтей, однажды Хармон вышел из-под контроля. Он прикончил больше сотни человек, пока его не остановили, разорвав пополам и отрубив голову. Долгие годы тело Феликса держали в особой криокамере «Гробницы Недостойных», пока новый Оулмен не дал ему шанс. Причина – необходимость, а не вера Оулмена в хорошее: после землетрясений, наводнения и вспышки эпидемии Готэм объявили «Ничейными Землями». Каждый Коготь был на счету. Феликс оказал Суду неоценимую услугу, помог вернуть власть и навести порядок. Когда все закончилось, Совы провели голосование и Мясника решили оставить до первой ошибки. Дик даже не понял, что произошло, когда одна из каменных горгулий сграбастала его когтистой лапой. Феликс был мастером маскировки, что при его размерах казалось невероятным. Ходили слухи, что Хармон порой нападал на других Когтей и задирал их, как хищник мелких зверушек, но прямые доказательства отсутствовали. И все же на всякий случай Грейсон приготовился защищать свою не-жизнь. Первое, что Дик увидел – зубы. Полную пасть скалящихся зубов, блестящих от слюны и острых, как бритва. Для Хармона не составит проблемы откусить ему голову. Или перекусить Грейсона пополам. Задница Дика компактно умещалась в огромной ладони, пальцы сжимали, как прутья клетки, но ноги оставались свободными, поэтому Грейсон извернулся, чтобы всадить металлический носок ботинка Хармону под кадык. Монстр легко ушел от атаки. Принюхался: – Грейсон. Похож на своего предка. Мы работали вместе. В «Хэйли». Ты ведь в цирке сдох, правильно? – и, не дожидаясь ответа, стащил с головы Дика шлем. – Правильно. Грейсон удивился – ходили слухи, что язык Мяснику вырезали за хуление Суда. Если это было неправдой, может Хармон и Когтей не убивал для развлечения? Проверять не хотелось, поэтому Дик воткнул нож себе за спину – в центр гигантской ладони, и рванулся вперед, оттолкнувшись ногами, намереваясь перелететь через Феликса и перепрыгнуть на следующую крышу. Это должно было сработать, ведь огромный Коготь казался неповоротливыми – даже не шелохнулся после того, как разжал пальцы и упустил добычу. В лицо Дика ударил ветер, готэмские тучи сменились пробежавшей чередой разбитых окон, и он оказался на брусчатке – Хармон схватил его за ногу и швырнул вниз. Он приземлился рядом с Грейсоном, и под его весом камни брызнули во все стороны, вылетев из мостовой. Дика подтащили ближе, сорвав штаны – он едва успел поднять лицо, чтобы его не счесало о камни. Страшно ему не было, зато внутри вспыхнул огонек любопытства, сможет ли он это выдержать? Из-за внешнего вида мало кто хотел трахнуть Дика. – Серьезно? Ты хочешь перепихнуться, а не сожрать меня? – Грейсон развернулся и метнул в Феликса несколько ножей. Тот отмахнулся от них, как от мух. – А спросить не судьба? – Я не верю в судьбу, малыш, – Хармон снова сграбастал его, ухмыляясь жуткой пастью, – но да, хочу. Грейсон показался ему забавным. Его реакция была необычной, интригующей. – А если я не проти… – закончить Дик не успел. Феликс, прижав его к себе, прыгнул на стену. Забравшись повыше, он прочесал Грейсоном каменную кладку, и, раскрошив ее, поднял Дика над головой, развернув к себе спиной. Мясник провел между ягодиц Дика холодным и скользким языком, словно решил откусить мелкому Когтю задницу, а не подготовить его. Длины языка хватило на всю промежность – даже в таком положении Феликс мог достать им до лобка Дика, задевая член, и, главное, измазать все слюной так, что она потекла по внутренней стороне бедер. Когда кончик языка уперся в сжатые мышцы, Дик расслабился. Проникновение вырвало у него стон. – Не переживай, ты способен это пережить, – проворчал Хармон, опустив Грейсона к своему члену. Дик его не видел, что нервировало. Рост Феликса больше трех метров, и хрен у него наверняка такой же. – Подожди, – Дик завел руку назад, пока не уперся в холодную твердую плоть, скользкую и увитую венами, – дай потрогать. Одна только головка была шире его ладони. Дик растопырил пальцы и сжал ее, от чего Феликс довольно заурчал. Когда Хармон начал толкаться в него, Грейсон стиснул зубы. Это было все равно, что принять в себя парочку бейсбольных бит одновременно. Тазобедренные суставы держались благодаря акробатической гибкости Грейсона, и все же он мелко задышал, чувствуя, как широко у него разъезжаются ноги. Давление оказалось таким, будто он лег под бульдозер. Первыми не выдержали нижние косточки таза – раздвинулись, а потом хрустнули. От этого стало немного легче. Почувствовав, как под собственным весом опускается все ниже, Дик взвыл. Пульсирующая боль медленно превращалась в давно забытое тепло. Втиснувшись наполовину, Феликс начал двигаться. Дик уперся лбом в стену и скосил глаза, глядя, как сквозь одежду проступают очертания головки, продавливающей брюшную стенку. – Ты меня насквозь проткнешь, – прохрипел Грейсон. После очередного толчка изо рта у него хлынула кровь, внутренности горели, но жгучее удовольствие было сильнее боли. Это были самые яркие ощущения за последние месяцы. Он видел пятна собственной спермы на стене среди брызг крови. Он чувствовал себя живым. Последние толчки, словно удары кувалдой изнутри, раздробили копчик, превратив его в фарш из костей и нервов. Боль исчезла, словно опустили рубильник. Грейсон чувствовал только жар, хриплое дыхание Феликса и капельки слюны, стекающие ему за шиворот. Когда все закончилось, Хармон и правда не стал отрывать ему голову – вместо этого отнес полупарализованного Грейсона в Гнездо, где бросил его в регенерационную капсулу. Может, рассчитывал на еще одну встречу.