Авокадо (Глянец)

- Это отравление. Речь Брюса невнятная, отрывистые звуки складываются в липкие, скомканные слова. Его снова рвет, а Кэл-Эл заботливо придерживает его плащ - чтобы не мешался. - Ты нажрался как свинья Брюс, - Кэл качает головой. Завтра съемки следующей сцены, а это значит, что Уэйн будет сиять, как его новый Порш 918 "Спайдер" - серебристый и плавный, как льющаяся в горло ртуть. Никто так не ненавидит Уэйна как гримеры. Кэл с брезгливостью и интересом заглядывает в унитаз. - Даже этот авокадо выглядит лучше тебя. Черт, так вот кто сожрал единственный вегетарианский салат. Ненавижу тебя. - Как ты понял? – Брюс берет рулон превосходной туалетной бумаги, роняет его, поднимает снова, рвет бумагу в клочья, нервно вытирает слюни с лица. У него трясутся руки. - Дедукция, урод. Переход от общего к частному. Брюс понимает это по-своему. - Я - великий детектив, - рычит он и бьет себя кулаком в грудь. Его выворачивает в третий, последний раз. Откашлявшись, он поднимает голову. - Ты омерзителен, - Кэл вздыхает. Он считал, что ему почти удалось напоить Уэйна до того состояния, чтобы тот забыл о своей гомофобии и подставил задницу, но все пошло немного не так. Вместо пьяного секса Брюс предпочитает пьяные подвиги, и, переодевшись в украденный со съемочной площадки костюм Бэтмена, он попытался выйти в окно. В последнее время такие эпизоды происходят все чаще. А теперь ему плохо. Впрочем, иногда кажется что "плохо" - это его естественное состояние. Завтра съемки. Завтра гребанные съемки, которые Кэл в глубине души ненавидит. Он знает, что визуализация делает хуже, что слова и костюмы расшатывают границу между реальностями. С книгами такого не было - Кэл дописывает одиннадцатый по счету роман о Лиге Справедливости, рассчитывает на Букеровскую премию или на вторую Пулитцеровскую, а может даже и на премию Хайнлайна. В новом романе много о космосе. Кэла мучают сны о Криптоне, об океане звезд - колючих, холодных, кричащих мертвецах. Сны всегда заканчиваются пожаром. Или взрывом. На съемочной площадке Кэл сосредотачивается на камере и микрофонах. Он не может позволить себе потерять контроль. Он не хочет стать тем, во что превращается Брюс. Иногда кажется, что сам Брюс только этого и хочет - выйти за пределы здравого смысла. Запах рвоты смешивается с янтарными нотами "Клайв Кристиан". Брюс надеется, что Кэл будет гостеприимнее, чем в прошлый раз и не оставит его спать без штанов на полу в уборной. Брюс наслаждается пустотой в голове. Ему плохо, его сознание сейчас напоминает выжженное поле, если, конечно, кто-то согласился бы залить это поле виски Дэлмор, а потом поджечь. При мысли о виски сортирная карусель ускоряет свой бег. Брюс не думает о жизни или смерти, о последствиях или причинах, он уверен, что это не поможет, как не помогает переход от общего к частному, от авокадо - к съеденному паршивому салату. Логические цепи ржавеют, рушатся барьеры. Если жизнь - лабиринт, то из его лабиринта выйти нельзя по одной простой причине - больше нет стен. Нет стен, нет препятствий, нет ни единого темного угла, ни единого поворота, из-за которого выпрыгнет чудовище. В чудовищ Брюс не верит - слишком долго пытался стать одним из них. Его окружают резиновые чудовища и уродцы из фанеры, литры бутафорской крови, королевы крика и силиконовые внутренности. Брюс снимает фильмы ужасов, руководствуясь правилом "чем хуже, тем лучше", и это маленькое безвкусное хобби приносит ему стабильный доход и удовольствие, почти такое же стабильное, как кокаин. Нет выхода, потому что нет входа. Не помогает даже переход - по тем или иным правилам логики - от некоторых изначальных положений, самых разных положений, к их следствиям (заключениям), причём в некотором смысле следствия всегда можно охарактеризовать как "частные случаи" общих посылок. Чудовищ можно убить, сбежать от них или спрятаться. С собой проделать эти вещи не получается - ни с ночными гонками по трассе Готэм-Метрополис в компании спидбола и коньяка "Реми Мартена". Кэл тащит Брюса прочь из уборной. Недалеко - в душ. Уэйн понимает это по ползущим квадратикам мелкой перламутровой плитки перед глазами. У него нет сил поднять голову, словно выпитое давит на затылок. Линии растягиваются и сгибаются, становятся ломаными, скалящимися, как зубы в чьей-то злой сумасшедшей улыбке. Брюс представляет, что он в Крепости Одиночества и хочет лишь одного - сложить из осколков слово "Вечность". Ледяная вода приводит его в чувство, что совсем некстати. Обозначая конкретные выводы следствий из посылок, излагая правильные умозаключения, проще говоря, грязно ругаясь, Брюс вырывается из-под звенящих струй, словно это не вода, а кислота, словно вместе с холодом и опьянением с него слезает кожа, обнажая зловонные внутренности, которые скрывают пустоту. Брюс похож на Дориана Грея - он красавчик и мудак, а в особняке Уэйнов есть гниющий портрет его семьи. Кэл безнадежно влюблен, пусть и не любит совсем, он хочет заполучить Уэйна, как красивую недоступную и бесполезную игрушку. Он ложится с ним в постель, прижимаясь как можно теснее. Он стойко сопротивляется здравому смыслу и интуиции, посредством которой человеческий разум "непосредственно усматривает" истину, его устраивает только "опосредованное" знание. Его устраивает только "здесь и сейчас". Общие факты и характеристика ситуации в видении Кэла позволяют ему допускать частности. В частности, что он всегда получает желаемое. - Мы с тобой связаны, как индукция и дедукция. Связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того чтобы односторонне превозносить одну из них до небес за счет другой, надо стараться применять каждую из них на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг друга, - неожиданно членораздельно произносит Уэйн, и это звучит, как признание. Кэл не знает, какие именно нейронные связи в мозгу Брюса замкнуло в последний момент, но ему нравится то, что он слышит. Особенно если на секунду предположить, что это аналитически истинно, истинно "во всех возможных мирах", сколько бы их ни было. Кэл не верит, что его видения - это просто галлюцинации. Они слишком реальны и вызывают стойкое ощущение подглядывания, словно он прячется за ширмой, становится свидетелем событий, которые ложатся в основу его сюжетов. Как правило, такие продаются лучше всего. Его собственная писанина никому никогда была не нужна, зато украденные из чужого мира истории принесли мировую славу. Иногда Кэл думает о последствиях. Что если он не наблюдатель, а связь идет в обратном порядке: он пишет, и все сбывается? Кто он - творец или же вторичен, как выблеванные ошметки авокадо, и какие правила в этой странной игре? Но какой бы конкретный вид ни имели данные правила, любое их применение всегда носит характер формальности правил логики, которые только на бумаге просты и понятны. Кэлу нравится думать, что он более настоящий, чем его видения, что он - точка отсчета. В этом его фундаментальное отличие от Брюса, который стремится растворить свое "я" в персонаже, который ему даже не принадлежит. Кэл надеется, что Брюс будет принадлежать ему. Пусть не здесь и не сейчас, а там, за границей их вселенной, понимания и логики. В конце концов, завтра съемки.