Причина

Патриций из рода Корнелиев лежит на траве и щекочет травинкой сосок Гая Мария. По его тонким обветренным губам блуждает неопределенная улыбка, глаза под сенью подкрашенных ресниц похожи на драгоценные камни. На Сулле нет ничего, кроме шляпы, лицо его в тени, а все остальное тело открыто лучам солнца, и скоро он завозится, почувствовав, как горит кожа. Но пока он лежит на животе, болтая ногами, и травинка блуждает по широкой груди полководца, а рыжие волосы Суллы, отливающие то золотом, то бронзой, сбегают по бледным плечам огненными потоками, навевая мысли о вулкане. — Скажи, — говорит Марий хриплым от долгого молчания голосом, игриво шевеля кустистыми черными бровями. — Как так вышло, что такой красивый мужик, как ты... — Не начинай, — Сулла бьет травинкой по губам полководца, но крупные зубы Мария смыкаются на ней, вырывая из пальцев. — Мы оба знаем, что настало время для этого разговора, — серьезно произносит Марий, выплевывая травинку и надавливая ладонью на спину Суллы. Луций Корнелий морщится, но послушно устраивает подбородок на плече полководца. Кончик его носа касается скулы Мария. С его позиции хорошо видна жесткая черная щетина и красивый изгиб полных губ. Сулла нежно улыбается. Он позволяет себе эту улыбку, потому что знает, что Марий не может ее видеть, не повернув головы. А Марий не поворачивает. Он лежит, глядя в бледно-голубое небо, считая, что так Сулле легче будет собраться с мыслями и рассказать, как он дошел до такой жизни, и давно ли это с ним приключилось. — Ты наверняка слышал сплетни, — говорит Сулла, не отнимая подбородка от плеча полководца и потому смешно выговаривая слова. — Слышал, — соглашается Марий. — Но не думал, что они правдивы. — И еще ты знаешь, что здоровье мое… — Позволяет тебе с блеском исполнять свои воинские обязанности, — резко обрывает Гай. — Ненавижу, когда ты начинаешь себя жалеть и рассказывать, какой ты… — Заткнись, — шипит Сулла, спина которого уже принимает опасный красноватый оттенок, он чувствует это. — Просто заткнись и дай мне сказать, не то я придушу тебя. Марий смеется и жестом показывает, что Сулла может говорить. Луций Корнелий поправляет шляпу, осторожно касается спины. Горячая кожа, но не более того. Еще немного — и вечер он проведет, сдирая с себя кожу пластами, если не найдется кого-нибудь не брезгливого, чтобы помочь ему справиться с этим. Сулла надеется, что Марий поможет ему, но их отношения еще не дошли до той стадии, когда от партнера уже ничего не скрывают и ничего не стесняются. Либо они дойдут до этой стадии сейчас, либо уже никогда. Поэтому, подавив тяжелый вздох, Луций Корнелий продолжает, как ни в чем не бывало. — У меня аллергия, — говорит он. — На женщин?! Марий все-таки поворачивается, натыкается на растерянный взгляд Суллы и покатывается со смеху, едва не скидывая его с плеча. — Идиот! — Луций Корнелий обиженно садится, прикрыв спину волосами и обхватив руками колени. — На бараньи кишки у меня аллергия! — На бараньи… — Марий издает неопределенный булькающий звук и внезапно перестает смеяться. — На бараньи кишки? Это вообще возможно? Никогда о таком не слышал. — Ты италик, — Сулла добавляет в голос немного презрения, чтобы отплатить за свое унижение. — Вы жрете там, где срете, и ничего с вами не случается. — Ну да, — сильная рука обхватывает обгоревшие плечи и возвращает Суллу на привычное место. — А вы, патриции, питаетесь светом солнечным и ветром горным, не иначе. Ты — так точно. Лицо у тебя без шляпы слезает, как и все остальное, еще и бараньи кишки теперь… Нет, ну… — Марий издает очередной булькающий звук, означающий сдержанный смех. — Только ты мог посчитать подобное причиной. — По-моему, это достаточная причина, — раздраженно отвечает Сулла, пытаясь вырваться из мертвого захвата Мария. — Посмотрел бы я, как бы тебе хотелось, если б ты знал, что твой хер потом раздует раза в три! — О, я посчитал бы это приятным бонусом, — Марий обнажает в улыбке крупные зубы, и Луцию Корнелию нестерпимо хочется выбить хотя бы парочку из них. — Помимо прочего, он еще зудит. — Это уже неприятно. — Так зудит, что, как ни чеши, только сильнее чешется. А потом, — Сулла перебирается на Мария и приподнимается на руках, чтобы хорошо видеть выражение лица любовника, когда он продолжит. — Потом из него начинает течь какая-то слизь. Я не шучу, именно слизь. Пухнет, чешется и слизь течет. И все это идет в комплекте с красным шелушащимся лицом и прочими частями тела. Я считаю, что перетерпеть немного и гарантированно кончить без риска стать отцом какого-нибудь обреченного несравнимо лучше, чем переживать все это. Марий проводит ладонью по горящей от стыда щеке Суллы, отводит с лица волосы и заправляет их за ухо. Луций Корнелий кусает губы и смотрит куда-то в сторону, вопреки своему намерению разглядеть выражение лица полководца. Впрочем, он все равно ничего не смог бы прочитать по его лицу. Марий хотел бы задать множество вопросов. Он хотел бы спросить, лежал бы с ним Сулла здесь и сейчас, если бы не было этой глупой аллергии на бараньи кишки. Хотел бы узнать, терпит ли его Сулла или наслаждается им. Хотел бы сказать ему, что все его аллергии и слабости идут в комплекте не с шелушащимся лицом, а с извержением вулкана на его умной голове, с белоснежной кожей, созданной для того, чтобы быть обласканной луной и морем. Но вместо этого Марий берет его лицо в свои ладони и заставляет взглянуть прямо в глаза. Сулла смотрит на своего полководца смущенно, но в глубине его глаз уже рождается вызов. Гай Марий вздыхает. — Луций Корнелий, — говорит он со всей возможной серьезностью. — Луций Корнелий. Вспоминай, что ты ел сегодня. И смотрит с интересом на то, как меняется красивое лицо Суллы, как медленно опускается его нижняя челюсть, как набирает он в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить разом все ругательства, какие он только знает, а Сулла знает множество ругательств, в этом Марий уже успел убедиться. Дождавшись, пока Луций Корнелий наберет достаточно воздуха, Марий резко опускает его прямо на себя и выдыхает в ухо: — Я пошутил. И смеется, смеется, смеется, пытаясь удержать разъяренное божество, стремящееся одновременно выцарапать ему глаза, вырвать язык, оскопить и неизвестно что еще с ним сделать. За это он и любит его. Вместе со всеми его патрицианскими аллергиями.