Нас трое

Моя голова переполнена воспоминаниями, Большинство из которых не представляют из себя ничего. Я устал от того, что они повторяются и повторяются, И меня тошнит от стояния на границе, Я так по тебе скучаю. © Blink-182 – Asthenia

*** ***** ***

Я долго смотрел в бумажки и долго молчал. Мне потребовались силы, чтобы посмотреть Росинанту в глаза и сказать так, будто я настроен серьёзно и с самого начала ни о чём не переживал: — Ну, слушай, у тебя неплохие анализы. И лёгкие неплохие. Рано собрался сдаваться, проживешь ещё… не один десяток лет. Всё нормально. Я уже знаю, что надо делать. Росинант улыбнулся, как дурак. Он был похож на дурака с этой доверчивой счастливой улыбкой. Мне было физически больно на него смотреть, потому что его неплохие анализы были полным дерьмом, неисправимым дерьмом, с которым, похоже, ничего нельзя было поделать. Хотя мои слова и не были ложью — прямо сейчас он всё ещё был жив, и одно это значит, что всё не так уж плохо. Он мог ходить, немного, но мог, он улыбался дураком, но мне всё равно казалось, что я ему вру. Страшнее этого наваждения было только периодически догоняющее меня ощущение пустоты. Это происходило в те моменты, когда я спрашивал себя: кому я должен сказать правду? Кому я должен сказать, что Росинант может умереть в любой момент, что ему осталось недолго, ну, может быть, месяц, если ему очень повезёт? С кем будет согласовываться вопрос об эвтаназии, если вдруг что, кому я могу доверить его жизнь? Я был растерян.

*** ***** ***

Мне было десять лет, а ему — пятнадцать. Тогда пропасть между нами была огромной, потом — стала меньше, потом она была крошечной, ну, а теперь разница в пять лет кажется мне ничем: мне двадцать четыре года, а ему — двадцать девять. Но это сейчас разница в возрасте не имеет для меня значения, а тогда это здорово мешало нам понимать друг друга. В любом случае, именно десять лет мне и было в тот день, когда я пришёл под дверь лидера семьи Донкихот. Моё сердце колотилось, как безумное. Я мало знал про Дофламинго, но той информации, что у меня была, мне хватало. Важно было то, что он принимал в семью детей. Он был моим билетом из мира сиротства, а я страшно хотел быть врачом: ради погибшей матери, ради погибшего отца, ради погибшей сестры я должен был учиться, у меня должны были быть книги, у меня должно было быть время, и у меня должна была быть тишина. Стоя на пороге его квартиры, я собрал всю имеющуюся у меня наглость и сообщил ему о своих намерениях. Он помолчал какое-то время, а потом спокойно ответил: — У меня есть врач. — Я буду ещё одним. Я стану хирургом. И вылечить смогу, что угодно. Почему-то он рассмеялся и глянул куда-то себе за спину. Мне не понравился его смех. Когда он посмотрел на меня снова, мне показалось, что сквозь непрозрачные очки я вижу в его взгляде откровенную насмешку и полное неверие в моё великое будущее: — Что угодно? Прямо так - всё? — Всё. — Хорошо, — ни на секунду не задумываясь, кивнул Дофламинго, — ты принят. На этом условии. Будешь лечить всё, что угодно. Он сделал широкий шаг в сторону, а я — через порог, и тут же тяжёлая рука толчком в грудь вытолкнула меня обратно. Мне пришлось согнуться пополам, чтобы отдышаться. Я был обескуражен и разозлился бы, если бы не был так удивлён. Когда я открыл глаза и поднял воинствующий взгляд, я увидел парня, смотрящего на меня с открытым вызовом. Сначала я подумал, что, наверное, это и есть тот врач, и ударил меня он потому, что не собирается ни с кем делиться своим местом, но для доктора он был явно чересчур молодым. Я смотрел на парня, а он — на меня. Мы молчали. Похоже, у него какие-то проблемы, потому что вид у него был абсолютно ненавидящий. — Познакомился? — спросил Дофламинго, отмерив минуту неподвижного времени, — Это мой брат — Росинант. Учись на врача — вылечишь его. — От чего? — зло спросил я, продолжая смотреть в глаза Росинанту. — От «всего, что угодно».

*** ***** ***

Дофламинго дал мне всё, о чём я просил. Его смешило моё упрямство, и он изощрённо издевался надо мной. Это была комплексная, полная желчи схема, если честно. Условия были такими: хочешь быть в семье — стань полезным. Раз уж пользы от меня сейчас не было никакой — я должен был быстро научиться её приносить. И он запер меня. Запер в однокомнатной квартире в одном доме с Росинантом, запретив мне выходить оттуда, пока Росинант не решит, что с меня достаточно. Чтобы у меня было время. Иногда я целыми часами сидел, неподвижный от злости. С Дофламинго можно было связаться только через этот адрес, но я, придя сюда, и знать не знал о том, что на самом деле это не основная его квартира, а просто одна из многих — единственная известная, где он был прописан вместе со своим младшим братом. У меня было время не только поучиться, но и подумать о Росинанте. В однокомнатной квартире никуда от него не денешься, и не странно, что я был вовлечён в его дела. Совсем косвенно — иногда я записывал со слов говорящего с ним по телефону, когда обе его руки были чем-то заняты, например, он что-то считал. После того, как разговор заканчивался, он смотрел на меня, его взгляд будто бы на секунду трескался, и за злостью я видел в нём напряжённое ожидание. За помощь он благодарил меня так — давал мне книги, и это значило, что я приносил семье пользу. Я должен был приносить пользу. Чтобы у меня были книги. У меня были книги не только о медицине, у меня было много книг о психологии, и через год я понял, что эти книги — особенные. Я задумался о том, что Дофламинго, наверное, не покупал их для меня, их для меня покупал Росинант. Я не понимал, зачем, но читал, надеясь, что это поможет мне найти ответ на вопрос. В основном я читал о конфликтах и о жестоких детях. К чему мне читать про это, я, конечно, мог бы спросить у Росинанта, но в этом действии смысла было не больше, чем и вовсе не спрашивать. Потому что Росинант был немым. Наверное, для того, чтобы у меня была тишина.

*** ***** ***

Мне было тринадцать, когда Росинант впервые со мной поговорил. Ну, вернее, он написал мне записку, и я с каким-то удивлением, неверием и любопытством вертел её в руках, рассматривая его почерк. Я видел его сто раз до этого: в документах, на других записках, он писал много и часто, но в этой бумажке было что-то особенное, потому что с помощью неё он говорил со мной. Там были написаны те слова, которые он сказал бы мне, если бы мог говорить. Там было написано: «Ты мне надоел. Расскажи мне, зачем тебе всё это, и я подумаю, выпускать тебя или нет». — Вся моя семья занималась медициной, и я тоже хочу стать врачом. Хирургом. Как мой отец. Росинант долго смотрел на меня изучающим, жёстким взглядом. Потом его бровь дёрнулась и, похоже, у него свело мышцу на лице, потому что вслед за бровью дёрнулся правый угол его рта, и он провёл по своему лицу рукой. Только тогда он перестал на меня смотреть. У меня взмокла спина. Мы с ним будто взаправду разговаривали. Это был диалог, потому что я ответил на его вопрос, и сейчас он снова мне что-то скажет. Он действительно взял бумагу из моих рук, и его пальцы коснулись моих сквозь бумагу. Меня передёрнуло, и он коротко и хмуро глянул на меня. Потом он всё же написал мне на обратной стороне бумаги следующие слова: «Зачем ты пришёл к Дофламинго? Ты очень наивный, если думаешь, что он позволит тебе работать в больнице и лечить людей. Ты будешь сшивать преступников». Это неприятно, коротко меня расстроило. Думаю, дело в том, что я и так это понимал. Сейчас, держа в руках эту бумажку, я должен был решиться, говорить Росинанту правду или не говорить. Я или должен был признаться ему в том, что хочу убежать, как только мне исполнится восемнадцать или должен был соврать — и это безопасный вариант. С другой стороны, вообще-то, я не должен даже думать о том, чтобы говорить кому-то правду. Особенно Росинанту. Это же брат Дофламинго. Я хотел соврать, но, видит Бог, мне было страшно врать ему. Он смотрел на меня, не моргая, и будто читал всё моё смятение мыслей, даже зрачки его двигались так, будто он читал текст по строкам. И тогда я ответил неоднозначно: — У него есть для этого деньги, и он согласился на мои условия. Я получил всё то, о чём просил. Это просто сделка. Росинант написал ответ очень быстро. Злым, размашистым почерком: «Это не сделка, идиот. Ты работаешь на него. Ты в его семье. Ты вообще понимаешь, во что ты ввязал себя, мелкий недоумок? Дофламинго не станет заключать бесполезных сделок с кем-то, вроде тебя, он принял тебя в семью, и ты будешь работать на него только на его условиях». Он так расстарался, что порезался о бумагу — рана получилась длинная-длинная, во весь его здоровый палец, тонкая и глубокая. Признаться честно, я был напуган. В этой записке я читал между строк что-то, чего не мог понять. Мне казалось, что Росинант не издевается надо мной, не пытается меня позлить и не срывается, а хочет сказать что-то важное, но не может, потому что он во мне не уверен. Такое же чувство испытывал я, отвечая на его первый вопрос. От этой догадки меня коротко прошило нервной взволнованной дрожью, и я невпопад предложил: — Хочешь, я зашью? Он посмотрел на меня, как дурак, отреагировав на мой вопрос быстрее, чем успел подумать о том, как должен отреагировать. Меня ещё раз дёрнуло в сторону двери. Я нервно потёр двумя пальцами взмокшую шею и ушёл на кухню — пить чай и ни в коем случае не думать о том, что только что произошло.

*** ***** ***

Росинант отпустил меня. Мне нужно было позвонить Дофламинго и сообщить ему об этом, что я и сделал, как только успокоил своё волнение. Он выслушал меня, усмехнулся и сказал: — Готовься к школе, Ло. После этого он сразу же бросил трубку. Он не попросил Росинанта постучать у динамика в качестве подтверждения, он поверил мне на слово. Ну, думаю, я достаточно сделал для того, чтобы оправдать его доверие. Как только разговор был окончен, я положил телефон на стол и тяжело выдохнул, замерев под натиском важных мыслей. Росинант постучал пальцем по стене в коротком коридоре-прихожей, и я обернулся. Он показывал мне записку. «Я не ненавижу детей, Ло. Я ненавижу только тех, кто работает на моего брата. Подумай об этом». Какой-то барьер во мне сломался. Во мне поднималась волна, задевающая своим непрекращающимся подъёмом все нервы разом. Когда эта волна заполнила меня всего, я ощутил чувство двоякости и неприятное — интриги. Какой-то странной интриги, в которую, возможно, пытался ввязать меня Росинант.

*** ***** ***

Находиться в одной комнате с молчащим Росинатом иногда было ужасно. Были дни, когда совмещать учёбу и чтение медицинских книг я не успевал, так что сидел за практикой ночами, в тишине делая мои первые операции на дому: зашивая мышей. Это занимало часы, долгие часы, и иногда всё было в порядке, а иногда не издающий никаких звуков Росинант заходился к четырём часам утра мокрым кашлем, не просыпаясь. Думаю, это из-за того, что он курил — я видел его однажды с сигаретой на улице, когда засёк его возвращение домой, смотря в окно. Хотя вообще-то это маловероятно. Дома он не курил никогда и также никогда не выходил курить на улицу. В любом случае, своим кашлем он сбивал меня с толку, и я, сосредоточенный на сшивании, нервно дёргал рукой, когда у Росинанта случались эти приступы. Когда я добрался в своём прогрессе до первой своей настоящей операции и старательно резал кишки псу, обожравшемуся куриных костей, кашель начал нападать на Росинанта каждую ночь в одно и то же время. Тогда мне было пятнадцать, и прошло три года с тех пор, как Росинант закашлял, так что я даже бровью не дёрнул. Хотя в этот раз дело с ним было плохо — он проснулся. Подавляя кашель, он посидел немного на кровати, поглазев на мою спину, потом прошёл на кухню, и там справился с собой. Обратно он вернулся со стаканом в руке, подошёл ближе и перегнулся через моё плечо. Я слышал его внимательное, сосредоточенное дыхание прямо у своего уха. Так близко он ещё никогда не подбирался ко мне, и я вдруг испытал прилив гордости. Росинант с интересом смотрел, как я вычищаю кишки псу, как зашиваю его, и он не ушёл даже тогда, когда всё кончилось, пронаблюдав за тем, как я то с гордостью смотрю на кучу тонких иголок-косточек и дерьма, то с сомнением — на пса, с высунутым языком страдающего от моей практики. Мне страшно хотелось, чтобы он проснулся, и с ним всё было в порядке. Я волновался. Уделив проделанной работе должное минутное неподвижное уважение, я чуть повернул голову и с немым вопросом глянул на Росинанта, так и не допившего воду. Он увлечённо пялился на пса и изредка дёргал бровью. Стало так тихо, что я услышал, как он совсем немного хрипит. И я решил — сейчас самый лучший момент, так что снял перчатку с правой руки и вытащил из кармана Сальбутамол, протянув ему. Он с интересом уставился на ингалятор, а потом поднял на меня непонимающий взгляд. — Ты кашляешь под утро и хрипишь. Я почти не сомневаюсь, что у тебя астма. Хотя бы попробуй. Росинант взял ингалятор из моих рук и посмотрел на него изучающим взглядом. Я понял, что он не понимает, как им пользоваться. — Смотри, — я забрал ингалятор обратно, и показал ему, как дела делаются, — Делай так же, как делаешь, когда задерживаешь дыхание, чтобы перестать икать. Резко глубоко вдохни и подержи. Вот так быть не должно, — я показал ещё раз, только сразу же выпустил воздух. Белый-белый туман протянулся и рассеялся между нами. Запахло резиной или пластиком — этот характерный вкус. Росинант кивнул и снова забрал ингалятор. Он попробовал, и у него почти получилось, так что я кивнул. А потом опомнился и спросил: — Легче? Росинант вдруг поднял на меня весёлый взгляд и улыбнулся. Когда через некоторое время он кивнул, я выпустил весь воздух разом и понял, что около десяти секунд не дышал.

*** ***** ***

На следующий день, когда я был в школе, я подумал, что одного Сальбуталома будет недостаточно — так делу не поможешь. После того, как уроки закончились, я позвонил Дофламинго. Росинант мог минутами дозваниваться до него, но мне он отвечал всегда быстро. Не знаю, это немного напрягало, потому что складывалось впечатление, что он пасёт мои звонки. — Внимательно слушаю, — с насмешкой в голосе поздоровался он. — Я хочу потратить деньги на Беродуал и спирометр. Дофламинго помолчал. Когда он заговорил в следующий раз, его голос был недовольным и слегка раздражённым, будто я этой своей просьбой его напрягал. — Зачем тебе всё это? — Мне кажется, что у Коразона астма, и я должен это проверить, — я мог бы на этом закончить, но странный, поднявшийся во мне из ниоткуда жестокий цинизм заставил меня добавить, — я же правильно понял, что нужен здесь для того, чтобы лечить всё, что угодно? Дофламинго рассмеялся, оценив мой выпад. Когда его смех утих, он опять замолчал. В конце концов, он ответил: — Нет, я запрещаю тебе тратить деньги на эти вещи. У Коразона нет астмы, с чего бы ей у него взяться? Дофламинго повесил трубку. Я некоторое время смотрел на потемневший экран, тяжело укладывая в голове произошедший только что странный разговор. Дофламинго не дал мне даже проверить. Кроме того, он назвал Росинанта Коразоном, а так его называют только те, кто ходит непосредственно под его или Дофламинго началом. Или те, кто звонит ему насчёт сделок. Дофламинго никогда раньше не называл его так. Возможно, между ними что-то произошло. Возможно, он уже тогда намеренно убивал его, прекрасно зная от своего врача, чем Росинант болен. Решение я принял без раздумий. Я будущий врач. И если я не хочу быть дерьмовым врачом, то я не должен отказываться от лечения из-за такой ерунды. Мало ли, в конце концов, способов получить лекарство и спирометр. Всё остальное у меня и так есть.

*** ***** ***

Росинант прикрепил на дверь записку с предупреждением о том, что придёт поздно и что собака проснулась — живая, и выглядит она вполне себе ничего. Радость поднялась во мне ласковым огнём, пробежалась по рукам взволнованной дрожью, и я ворвался в квартиру с дебильной улыбкой, чтобы увидеть, что пёс мёртв. Отчаяние толкнуло меня изнутри — я качнулся. С минуту я стоял неподвижно, даже и не дыша вовсе, а потом медленными, тихими шагами приблизился к трупу, прислушался, будто это могло мне о чём-то рассказать. В следующее мгновение я уже сидел над псом, беззвучно плача. Смотрел на разошедшуюся рану, на вывалившиеся кишки, на дерьмо и кровь, на желчную лужу блевотины, растёкшуюся у собаки под мордой. Меня изнутри всего сжимало и крутило, слёзы душили меня, и я давал им волю, считая, что погибший заслуживает проявления живых и настоящих чувств — это определённая дань уважения. И хотя пёс вряд ли мог простить меня за то, что я натворил, я всё равно повторял и повторял одно и то же: — Прости меня. Прости меня. Прости, пожалуйста. Прости меня, я такое дерьмо. Прости, что я тебя не спас. Прости меня за то, что я оставил тебя одного бороться с болезнью. Прости меня за то, что я не помог тебе выиграть. Прости меня, прошу. Прости, я хотел тебе помочь. Ради бога, прости, я надеялся, что двадцать минут ты сможешь побыть один. Прости меня, умоляю. Я досиделся до прихода Росинанта. Он ворвался в квартиру порывисто, наверное, потому что запах желчи добрался до пролёта, и он понял, что что-то произошло. Я не успел привести себя в порядок. Задолго до его прихода я перестал плакать и теперь сидел над мёртвым псом, подробно рассказывая ему о ходе проведённой операции, о том, зачем я вообще полез внутрь него и о том, чего я хотел добиться. Росинант замер с другой стороны от трупа, постоял, приходя в себя, а потом присел на корточки, довольно низко наклонившись над псом. Я замолчал и с каким-то отчаянием подумал, посмотрев в его задумчивые глаза: хоть бы он не начал ругаться на то, что я не убрал пса с ковра, не выкинул труп, на то, что в квартире удушливо воняет, а я торчу здесь и ничего не делаю. И Росинант не сделал ничего из этого. Он протянул над псом руку: медленно, осторожно, провёл по его переносице одними пальцами, положил ладонь на лоб, потрепал за ушами, провёл по всей спине, а потом той же рукой взял меня за руку и положил в область собачьего сердца, попав по незнанию немного выше, чем надо. Росинант прижимал к холодной шерсти своей рукой мою руку и смотрел мне в глаза. Он улыбался, и его улыбка говорила: всё в порядке, он не зол на тебя. Он был счастлив, что ты хотел ему помочь, потому что он думал, что умрёт. Когда он проснулся, ему было легче, и, знаешь, он был тебе страшно благодарен. Я прочитал всё это во взгляде Росинанта, и не сдержался от того, чтобы в отчаянном жесте стиснуть его ладонь и плаксиво провыть: — Росинаа-ант. До этого я называл его только Коразоном, как и все, кто под ним ходил. Называть его по имени было особым правом, и я только что самолично присвоил это право себе, хотя было оно только у Дофламинго. В ответ на мой вой, Росинант поднялся, дёрнул меня за руку и вывел на кухню. Прислонившись к дверному косяку, он молча смотрел на то, как я мою лицо и руки, а потом, когда я закончил, развернул за плечи и крепко прижал к себе. Его сердце бешено грохотало в груди, и его руки тоже дрожали. В его объятиях тоже было что-то умоляющее и отчаянное, прямо как в моём плаксивом вое.

*** ***** ***

Росинант упаковал пса в коробку, и тогда я сообщил ему своё двинутое желание похоронить его на кладбище, где Дофламинго хоронил своих людей. Росинант пожал плечами, давая добро, и набрал номер брата. Трубку он протянул мне. — Ты звонишь насчёт сделки? — устало ответил Дофламинго. — Это я звоню, — ответил я, и Дофламинго только безразлично хмыкнул — он явно был в паршивом настроении и не горел желанием разговаривать со мной. — Пёс, которого я оперировал, умер. Я хочу его похоронить, — я сказал всё это сухим голосом, будто заученный текст. Вообще-то я страшно нервничал и был ужасно подавлен. Думаю, эта хрень с моим голосом произошла из-за этого. Вслед за моей просьбой вытянулось дрожащей струной нехорошее молчание. Потом Дофламинго медленно, вымеряя длинные паузы, заговорил: — Ты дерьмовый врач, Ло. Мне не нужен дерьмовый врач. Ты не можешь даже прочистить кишки вшивой псине, и ты хочешь, чтобы я позволил тебе лечить моих людей? Я долго думал над тем, что мне ответить. Росинант стоял прямо передо мной у противоположной стены узкого коридора, в котором он меня поймал. Его взгляд был внимательным, выжидающим и напряжённым. Было похоже, что он переживает, и это немного успокоило меня — я собрался с мыслями. — Я делал вещи и сложнее этих, но у меня мало практики, так что в этом нет ничего странного. Она умерла не во время операции, а потом, потому что я на двадцать минут оставил её одну. У меня нет ассистентов, Росинант работает, а я учусь, так что у меня не было выбора. Я должен похоронить пса. — Росинант? — в голосе Дофламинго появилось любопытство, и у меня в животе дёрнулось, когда я понял, что, не подумав, назвал Коразона его именем, и, наверное, Дофламинго этого не оценил. Я поднял на Росинанта глаза. Он так и не сдвинулся с места и выглядел таким же напряжённым, как и до этого. Он всё ещё поддерживал меня. Как только Дофламинго ответил, я снова опустил взгляд в пол, сосредоточившись на разговоре. — И что же Росинант по этому поводу думает? Ты ходишь под его началом, и если он настолько близок с тобой, что разрешает тебе называть себя по имени, то почему бы ему самому не разобраться с этой проблемой? — Потому что я хочу место на твоём кладбище. Где ты хоронишь своих людей. Дофламинго рассмеялся так громко и так неожиданно, что я весь дёрнулся и в ужасе поднял взгляд на Росинанта. Выражение его лица было всё таким же внимательным, но теперь он скривил рот влево, и, наверное, понял, что дело провальное. Я всё ещё был растерян и обескуражен, когда сквозь удушливый издевательский смех Дофламинго громко обратился не ко мне, а к Росинанту: — Коразон! Я знаю, что ты там стоишь и пасёшь его! Ну-ка постучи мне в качестве приветствия. Росинант дёрнулся, но расцепил сложенные на груди руки и дважды стукнул ногтём у динамика. — Ты чем там занимаешься с этим пиздюком, Коразон?! Я отдал тебе под начало этого засранца, чтобы ты воспитал его достойным меня и лидеров семьи врачом, а ты вместо этого хоронишь с ним собак? Ты хочешь, чтобы тебя лечил такой врач? Я никак этого не ожидал, но Росинант посмотрел на меня, широко улыбнулся, а потом пальцами одной руки взлохматил мне волосы, пока другой — дважды постучал ногтём у динамика. Ночью мы похоронили пса. Не на кладбище, где Дофламинго хоронит своих людей, конечно. Росинант довёз меня до окраины города, где тянулись железнодорожные пути, а над ними и рядом с ними — тёплые трубы, на которых спали бродячие собаки. Откуда Росинант знал это место, я не знал, но я был ему бесконечно благодарен за то, что он пожертвовал часами сна ради того, чтобы закопать со мной погибшую из-за моей халатности собаку. Пока я занимался ямой и телом, он шастал в округе, собирая доски, потом долго возился с ними, соорудив транспарант, на котором чёрным маркером написал: «Самый счастливый бродячий пёс».

*** ***** ***

Несмотря на то, что Росинант всегда молчал, сегодня ночью я чувствовал себя плохо в тишине. Я сидел на диване в футболке и трусах, но никакой сон ко мне, естественно, не шёл. Диван стоял у стены, приткнутый одним валиком вплотную к изголовью кровати Росинанта, так что я мог видеть, что он сейчас тоже не спит: — Почему Дофламинго перестал называть тебя по имени? — в конце концов, не выдержал молчания я. Росинант вытянул руки из-за головы и повертел ладонями в воздухе, показывая, что бумаги у него нет, и ответить ему не на чем. Мне за бумагой было идти лень, так что я предположил: — Вы поссорились из-за каких-то дел семьи? Росинант кивнул. Но потом нахмурился, будто передумав, и покачал напряжённой ладонью с растопыренными пальцами из стороны в сторону, изобразив неоднозначный жест. Я внимательно проследил за движением его руки, изменяющимся выражение его лица, и долго не мог отвести от него напряжённого взгляда. Внутренне я решался на что-то — я чувствовал это, но, если честно, я никак не мог поймать у себя в голове нужных слов или нужной мысли. — Я не собирался работать на Дофламинго, — после продолжительного молчания сказал я. Сердце дёрнулось, и успокоилось, сразу же замедлив ритм. Росинант медленно повернул ко мне голову. Взгляд его был абсолютно обескураженным: — Я так сразу решил. Я не доверял тебе, поэтому не сказал, когда ты спросил в первый раз. Я хотел дожить до совершеннолетия, пользуясь его возможностями, а потом сбежать от него. Всё равно он ещё долго не подпустит меня к своим людям. Я ничем не буду ему обязан, так что всё должно получиться. Росинант продолжал пялиться на меня застывшим в недоумении взглядом, будто на его глазах происходило что-то невероятное. Прошло много времени, прежде чем в его зрачках полыхнуло что-то радостное, а потом разрослось в какое-то безудержное щенячье счастье. Он рванулся с кровати, повалил меня на диван и очень тихо, довольно рассмеялся мне на ухо. Я замер, у меня вспотели ладони, и теперь, наверное, моя рожа приобрела такой же обескураженный вид, который имела рожа Росинанта за секунду до. Он смеялся, и я слышал звук его смеха, чувствовал вибрацию в его груди. Я растерялся и перестал дышать, слушая этот новый звук. Сейчас одна недостающая деталь его образа встала на место — чувство было забавное. — Так не получится, Ло. Но я придумаю, что можно сделать. Я слушал его и думал, что, наверное, в бреду. Росинант говорил, и я слышал звук его голоса. Прошло пять минут, прежде чем я опомнился. Его голос, интонация, звуки, которые он издавал — это всё было чем-то, о чём я всегда хотел знать, но не мог, и вдруг, в одну секунду — оно появилось у меня, даже больше, чем я мог хотеть, лучше, чем я себе это представлял. Сейчас я должен был спросить у него тысячу вопросов в той формулировке, в которой хотел, избавленный от нужды перестраивать их для удобства ответа. Поговорить с ним. Но я молчал, не в силах прогнать из головы единственную связную мысль: он ненавидит всех, кто так или иначе связан с Дофламинго. Своего брата он тоже ненавидит. Но не меня. Не знаю, как описать это ощущение точнее, но следующий сделанный мною вдох был самым свободным в моей жизни вдохом, даже несмотря на то, что огромный, длинный и тяжёлый Росинант давил мне на грудь. Меня уже давно не ненавидели. И никто уже очень давно не касался меня ласково или с искренней поддержкой. Эти касания, обещания помочь и прогоняющие тревогу улыбки, смех над смешащими до боли за ушами шутками — это всё ушло в темноту со смертью моих родителей и сестры, пряталось в тени пять долгих лет, а теперь — обрушилось на меня вместе с доверием Росинанта, с его улыбкой, с предложением его дружбы и помощи. Я закрыл глаза и со счастливой, идиотской улыбкой впустил это доверие внутрь — оно раскрутилось в лёгких, ускорило сердце до грохочущего в ушах пульса, упало в живот, жадно сжавший забытое ощущение счастья.

*** ***** ***

Я был настолько счастлив, что очень плохо спал. Только под утро на меня нашла хорошая, глубокая дрёма, и я растёкся в ней, но стоило только этому случиться, как Росинант закашлялся. Я прислушался к его кашлю с беспокойным вниманием, пока он всё ещё спал: кашель был дерьмовый — мокрый, душащий и громкий, на разрыв. Он хрипел и свистел, а когда кашель прекратился — продолжил хрипеть и свистеть, дыхание у него стало жёстким, неровным и тоже страшным. Он явно мучился от чего-то, и моё беспокойство стало таким сильным, что я вскочил с дивана, бегом кинулся на кухню, налил ему воды и разбудил. Росинант посмотрел на меня расфокусированным взглядом, выдохнул, просвистев, а потом сообразил, чего я хочу, и принял стакан тёплой сонной рукой. — Где твои деньги? Наличка, — спросил я у него после того, как он сделал два больших глотка. — Зачем тебе? — в ответ спросил он. Голос у него слегка скакал, будто он не мог грамотно расходовать необходимый для разговора воздух. — Я куплю тебе лекарства. И ты будешь лечиться от астмы, потому что иначе, одним прекрасным утром, ты задохнёшься. Росинант задумчиво дёрнул бровями, подумал около пяти секунд, а потом кивнул два коротких раза, поднялся, нашёл рюкзак и просто отдал свой кошелёк. Я дошёл до круглосуточной аптеки, купил Беродуал и спирометр, и отчего-то где-то в моём сознании начала биться беспокойная неуверенность. Все симптомы Росинанта я примерил на себя, и они подходили, но я никак не мог выкинуть из головы мысль, что его мучает вовсе не астма. В любом случае, я должен был попробовать.

*** ***** ***

Судя по показателям спирометра, я всё-таки оказался прав. Такие результаты могла дать только астма, и я слегка успокоился, потому что если я что и знаю, то это то, как ужиться с этим дерьмом. Росинант сидел на кровати и дышал Беродуалом через небулайзер — я сидел прямо напротив него, и расстояние между нами было размером с одну жужжащую машинку. Я налил ему много физика, чтобы он дышал дольше и ему стало полегче, и теперь писал ему на бумаге, что и как ему делать дальше. И всё-таки кое-что не давало мне покоя: — Слушай, ведь у вас же есть доктор. Почему он ничего не нашёл раньше? Росинант усмехнулся и подавился. Я терпеливо подождал, пока он прокашляется, поднимая белый рассеивающийся туман. Когда его отпустило, он пожал плечами. Тревожное чувство снова нашло меня, и я угнетённо опустил взгляд, взявшись выдумывать ответы на заданный Росинанту вопрос. Для того чтобы справиться с собой, мне потребовалось пять минут. Потом я решил, что сам должен сделать всё, что могу, если никто другой не замечает очевидных вещей. — Ты куришь? — Я только пробовал, когда узнал, что у тебя аллергия на дым. Было слишком много возни, так что я так и не начал. Я задумался. — Может, ты на работе дышишь пылью какой-нибудь? Ну, производственной? — Естественно, — кивнул Росинант, — я же показывал тебе, чем занимаюсь. Он ответил на этот вопрос неохотно. Я знаю, почему: — Я понял, — зло отреагировал я, потому что вне моей компетенции было запретить ему таскаться по цехам и дышать этой херней, и я ничего не мог сделать.

*** ***** ***

Утром я обнаружил себя спящим там же, где ночью выписывал Росинанту инструкцию. Наверное, меня ударило нервной усталостью, потому что неожиданно уснуть — это несвойственная мне привычка. Росинант сидел в изголовье кровати и дремал, воткнувшись в стену плечом и лбом. В расслабленно раскрытой ладони у него был ингалятор. Максимально тихо я попробовал выползти из комнаты, но Росинант зашевелился, когда я дошёл до двери, и это заставило меня замереть. — Ло? — растерянно спросил он, и я обернулся, серьёзно нахмурившись. Мне не понравился этот вопрос. Росинант потёр глаза большим и указательным пальцем, глубоко вздохнул и сказал серым, серьёзным голосом: — Собирай вещи. Сегодня ночью ты поедешь в Флеванс. — А ты? — А я буду тебя искать, злиться и пинать антикварные стулья. Если ты не хочешь работать на Дофламинго, то, чем меньше ты тянешь с побегом, тем глаже всё пройдёт. Так что собирайся. Сегодня ночью ты выставишь второго человека в семье Дофламинго ёбаным дураком.

*** ***** ***

Росинант молчал так же, как раньше, пока я собирался. Молчащим он провёл весь день. Думаю, это тоже что-то нервное: он молчал слишком долго и теперь находил в этой тишине спокойствие, к которому привык, и которое рухнуло в тот же момент, как он впервые заговорил со мной. Ему было необходимо застрять на границе и поторчать там какое-то время. Я тоже жрал тишину, шастал по дому и впивался сухими глазами во всё приметное и едва заметное. Я рылся в шкафах, без смущения принюхивался к пыльным углам, кашляя и теряя дыхание от коротких спазмов, охреневших от такого занятия лёгких. Мне было нужно запомнить эту квартиру такой: погружённой в общую тишину, общую тайну и придавливающее к полу напряжение. Сегодня ночью Росинант вернётся сюда, и здесь уже не будет ничего моего. Он думал об этом, смотря на пустой металлический стол, на брошенную на диван сумку и на одиноко торчащую в стакане в ванной зубную щётку. Я неожиданно уезжал. Мне было душно. Я тоже хотел на грань, хотел запереться в этой квартире и не знать ничего, кроме доверия Росинанта. Пережитого ночью эпизода мне было мало — я хотел ещё сотню, я хотел больше времени, но у меня его не было, и я должен был как-то успокоить свою жадность. Я нашёл способ много позже, когда стоял у порога и пялился на него. Росинант тогда обошёл меня и прижал ухом к своей груди — я услышал его честное, искреннее сердце. А ещё — еле слышный хрип, возящийся внутри его лёгких.

*** ***** ***

В машине Росинанта вдруг дёрнуло, и он на секунду потерял управление. Вжавшись спиной в спинку сидения, я без единого движения и вдоха пережил ту долю секунды, которую он потратил на то, чтобы выровняться на дороге. Он хмуро посмотрел по сторонам, выбрал место и остановился на свободном парковочном прямоугольнике около въезда в карман сонного двора. — Тебе поможет человек, на которого я работаю. Всё будет нормально, Ло. Я должен разобраться со своей работой и должен разобраться со своим братом. А потом я найду тебя. Я тебя не потеряю, слышишь? Просто жди меня, сколько бы это ни заняло времени, ладно? Я серьёзно посмотрел на него. Долгое время я молчал, переняв у Росинанта эту привычку — мертветь взглядом и замирать перед тем, как серьёзно и обдуманно ответить на вопрос. Это было необходимым условием для того, чтобы Росинант перестал себя мучить и поверил мне. Между нами всё ещё существовала пропасть возраста, пропасть неуверенности, а теперь ко всему этому прирастало расстояние, тишина и неизвестность. Сколько бы это ни заняло времени — время будет упущено, оно пропадёт, и его у меня больше никогда не будет. В его течении может произойти что угодно, пока я жду. Он может не вернуться, я могу измениться — перед нами тысяча разных дорог. Но я пообещал ему: — Конечно.

*** ***** ***

Час спустя я ехал в Флеванс, неподвижным взглядом смотря на свои сцепленные на коленях руки. Всю дорогу мне казалось, что вместе со стуком колёс поезда запустился какой-то таймер, начало отмеряться и время тоже. Возможно, это было последней попыткой моей интуиции предупредить меня о том, что я поступаю неправильно. Не знаю. Понимал ли я вообще в тот момент, что происходит?

*** ***** ***

Пропасть между нами перестала существовать, когда прошло почти десять лет, потому что в тот момент все эти пропасти казались трещинами в сравнении с реальной проблемой. Но до этого было ещё далеко. После того, как я приехал в Флеванс, у меня появилось ощущение, что этих пяти лет и не было вовсе. Всё было слишком просто: Росинант сказал мне уехать, и я сделал это так, как будто мог сделать в любой момент. Я действительно ничего не слышал о Росинанте, но я всё помнил. Памяти, терпения и умения выносить одинокую тишину мне хватало, и в этом была немалая его заслуга. Можно сказать, что это бесконечное ожидание лучше любой оставленной на память вещи напоминало мне о нём. Так было все пять лет нашей совместной жизни. Я просто продолжал вести её один, дожидаясь, пока он придёт и добавит в мой паззл последнюю деталь. И он пришёл. Через девять лет. И самым чудовищным в этом космическом промежутке было то, что мне не хватило какой-то жалкой четверти этой огромной цифры. Тогда бы у меня ещё был шанс отвоевать его время.

*** ***** ***

Квартира, в которой я жил, тоже была однокомнатной. Она была записана на Росинанта, и Сенгоку, встретивший меня на вокзале нелепый тип, сказал, чтобы я по возможности оставался жить здесь. Я был растерян. Первые три года. А потом, когда я закончил школу и поступил в университет, — мне стало проще, потому что теперь я всегда был при деле, тратил на учёбу много времени и сил, и это стало ещё больше напоминать мне о том, как было раньше. Я ждал. Это было единственное, чем я занимался — просто создавал иллюзию своей прошлой жизни, из года в год загружал себя практикой и книгами, потому что именно это я и делал, когда жил с Росинантом. Иногда я мог просидеть на кухне в неподвижности два часа. Всё, о чём я мог думать в такие моменты, объединялось под одним единственным вопросом. Я спрашивал: Господи, сколько ещё будет длиться эта вечность? Вечность длилась. Вместе с ней уходило время. Его почти не осталось, когда он пришёл, а ведь оно все эти годы где-то было.

*** ***** ***

Он пришёл ночью, примерно в половину первого. Просто позвонил в дверь коротко, один раз. Я мучился от страшной жары, которая нападала на Флеванс каждый июль, поэтому не спал, а торчал на кухне у открытого окна и сушил ленивым душным ветерком мокрые волосы. Я догадался о том, что это был Росинант интуитивно, но не спешил верить своей интуиции, будто в желании застыть в этой секунде нарочно тянул и вымерял этот момент. Сердце дёрнулось, напуганное звуком, забилось в горле, заполнило грохотом уши. У меня мгновенно взмокли ладони, шея, затылок. Даже колени затряслись. Некоторое время я сидел, замерев, и всё чего-то ждал. Какого-то сигнала, который вырвет меня из оцепенения, заставив встать и открыть дверь. Росинант позвонил ещё раз, и на этот раз я дёрнулся весь, меня прошибло нервной дрожью от ног до переносицы, и я кинулся в коридор, остановившись вплотную к двери. Я никак не пытался остановить всё нарастающее волнение и выполнял любую, даже самую странную прихоть своего сознания, потому что то бесконечное напряжение, которое я копил, ожидая, заслуживало того, чтобы быть отпущенным. Я зажмурился, поймал пальцами задвижной замок, дёрнул и не с первого раза открыл дверь. Тогда я открыл глаза. Щель в неосвещённый подъезд была, наверное, в сантиметра три, но ни я, ни Росинант не спешили увеличивать это расстояние. Сейчас, когда никакого замка между нами не было, мы поймали общую волну и, как в тот день, когда я уезжал, оба встали на границу между «тогда» и «сейчас», чтобы поторчать на ней, собираясь с силами и ища слова. Потом Росинант с едва слышным шорохом потянул ручку на себя, и я увидел его изменившееся, ставшее более жестким и взрослым лицо — оно мне понравилось, я оценил произошедшие с ним изменения идиотской улыбкой. Он тоже улыбался, заранее, возможно, всё то время, что стоял за дверью. Глаза его бегали по моему лицу, тоже ища различия. Надеюсь, что он тоже остался доволен. В одной руке Росинант держал шапку, другая неловко торчала полусогнутой в локте — такая, какой я её помнил. Огромная, нелепая, с длинными пальцами. Я вцепился в эти пальцы, потом перехватил его руку выше, а потом ощупал всё, о чём хранил память, надолго задержав руку на его искреннем сердце. Никак не оценивая и не анализируя свои действия, я всё трогал его и убеждался — это он, и он стоит здесь. Почему-то сейчас поверить в это было невозможно трудно. Труднее, чем во всё, во что я когда-либо верил. Девять проёбаных лет расчертили грань между «тогда» и «сейчас», и вот, увидев друг друга изменившимися, но, вроде, всё такими же, мы эту грань оставили за спиной. Однокомнатная квартира, в которой я жил пять лет, семья Дофламинго, мои первые операции, даже тот отважный бродячий пёс — всё это осталось позади и отозвалось во мне поднявшимся из глубины спящим теплом. Чтобы окончательно уйти куда-то совсем далеко, куда-то в Новый Мир, за тысячу морей, я потянул Росинанта внутрь, и он сделал один неуклюжий шаг, а потом его глаза стали стеклянными, он выронил шапку из руки и упал на колени, начав пытаться жадно дышать ртом. Я мгновенно переключился — мне не потребовалось для этого и секунды. Упав перед ним на колени, я одной рукой взял его за подбородок и настойчиво дёрнул наверх, заставляя разогнуться, а другой схватил за запястье, дёрнув его руку от сердца и опустив вдоль тела. Росинант глянул на меня ничего не соображающим взглядом, и я отпустил его руку, чтобы ладонью закрыть ему глаза. Мне хватило сообразительности понять, что это была гипервентиляция, и тогда я подумал, что это забавно. Я решил, что он просто слишком сильно нервничал, поэтому дело кончилось приступом, и это было так на него похоже, что я улыбнулся и расслабленно выдохнул. Будто это дерьмо было тем самым главным, чего я ждал от этой встречи. — Забавно, — шёпотом, полным поднявшейся вместе с теплом ласки, выдохнул я, и Росинант неловко, но осознанно кивнул, криво улыбнувшись. Не один раз я вспоминал потом свои слова, и меня дёргало холодом. Может быть, прийти сюда, увидеться со мной, а потом сдохнуть и было его последней волей, вот он и притащился ко мне — исполнять её. Умирать счастливым дураком.

*** ***** ***

А иногда я думаю, что он знал о том, что умирает, ещё девять лет назад, когда я с восторгом впервые спасающего человеческую жизнь мешал ему Беродуал с физраствором. Может быть, он прекрасно знал о том, что у него нет астмы, и слушал мои указания только потому, что был счастлив бестолковой искренней заботе, как тот бродячий пёс, которому впервые кто-то попытался помочь. Когда я думал об этом, мне становилось больно физически. Потому что получалось, что он пришёл ко мне для того, чтобы я его похоронил. Или чтобы увидеть надпись на транспаранте, который я сделаю для него. Какие-нибудь искренние слова. Между нами было очень мало слов, я мог бы все их перечислить, наверное. И в то же время между нами было столько особых чувств, что у меня уйдёт целая жизнь, рискни я осознать их все.

*** ***** ***

На самом деле, говорили мы друг с другом достаточно — нам было, о чём друг другу рассказать. За разговорами прошла вся первая неделя, и я постепенно привыкал к тому, что моё ожидание кончилось, плавая в блаженном неверии и осоловело улыбаясь каждый раз, когда заканчивалась моя смена, и я оказывался у дверей своего дома. Разговоров было много, и они так занимали меня, что я совсем не чувствовал, как Росинант торопится и спешит. Только на десятый день, когда эйфория схлынула с меня и с него, я заметил, что что-то с ним не так. Он был не здесь. Я был один. В этом доме жили трое, и, рассказывая, Росинант нервничал и злился, будто этот третий забирал его, тянул за руки и дёргал за одежду, а Росинанту хотелось ещё хотя бы одной секунды, чтобы успеть сказать ещё хоть что-то.

*** ***** ***

Когда это подозрение разрослось во мне до ощущения тревоги, я решил приглядеться к Росинанту. Была причина, по которой я не мог прижать его к стенке и вытрясти из него всю правду и все опасения, и причина эта была очень простой — Росинант жил со мной. Он жил с человеком, а не с доктором, и я, возможно, вырою между нами непреодолимую пропасть, даже большую, чем вырыло время и вырыл когда-то давно возраст, если начну ставить ему диагнозы. Этика запрещает врачу иметь со своим пациентом настолько близкие отношения, и это правильно, потому что в таком лечении нет никакого объективизма, а ошибись я в чём-то — я никогда не смогу себя простить. Я пристально наблюдал за ним в те моменты, когда мы не разговаривали, анализируя каждое его непроизвольное движение, его мимику, слушая его дыхание в любой момент тишины, но этого было мало, а большего я получить не мог. Я также не мог спросить его, почему он не сходит в больницу. Мне казалось, что у него на это была веская причина, но это нихрена меня не успокаивало, потому что я начинал думать, что причина — во мне. Что он ждёт помощи именно от меня. Однажды ночью, когда я невзначай, случайно посмотрел на спящего Росинанта, меня дёрнуло. Он лежал, широко открыв глаза, правая рука его сжимала футболку напротив сердца, а грудная клетка была раздутой — он не мог выпустить воздух, а места для нового вдоха не было. Всё. Он не мог дышать, и в эту секунду шанс вернуть ему время пропал. Конечно, тогда я нахер забыл обо всех принципах и обо всей этике — в моём доме умирал человек, жизнь которого была моим единственным сокровищем. Больше у меня ничего не было: ни семьи, ни друзей. Я кинулся к нему и замер. Мне надо было понять, что произошло: он просто решил, что пришло время умирать, и это психическое или всё куда серьёзнее, и мне надо одевать ему кислородную маску, тащить в машину и везти в больницу. — Росинант, — напряжённым, но твёрдым голосом я позвал его, — Росинант, посмотри на меня. Он перевёл на меня взгляд. Голова его при этом оставалась неподвижной. То, что он меня слышал, меня немного успокоило, в голове стало яснее. — Ты сейчас дышишь, верно? — он медленно закрыл глаза, и так же медленно открыл. Я думаю, что это был положительный ответ, — Куда ты собрался? Ты решил умереть? Ты думаешь, что мне хватит одиннадцати дней, да? Росинант… ответь мне честно, ты ведь не закончил со своим братом, верно? Росинант повторил предыдущий жест: медленно закрыл и открыл глаза. У него был щенячий вид растерянного ребёнка, которому было стыдно за то, что он скрывал свою шалость от родителей. Было ужасно думать о том, что он сейчас был зависим от меня так же, как я от него девять лет назад. — Ты исполняешь свою последнюю волю, да? Ты приехал сюда умирать. У меня в квартире. Так ты решил закончить свою жизнь? — я сделал паузу. Росинант никак не отреагировал на мои слова, и во мне проснулась злость. — Не будет такого. Кто тебе сказал, что ты умрёшь? Я тебе такого не говорил. Я тебя спасу. Не веришь? Я тебе докажу, ясно? Сказав это, я рывком поднялся с кровати, быстрым, злым шагом дошёл до комода, выдвинул ящик с такой силой, что он шатнул за собой всю конструкцию. — Хрен тебе, Росинант, — жестоко говорил я, доставая кислородный баллон из шкафа, — хрен тебе, понял? У меня астма с ёбаного раннего детства. У меня есть кислородные баллоны, подушки, маска, всё дерьмо, которое только захочешь. Я превращу эту комнату во что будет нужно: в море, в тропики, в эвкалиптовый лес, во всё это дерьмо сразу. И ты будешь дышать так, что у тебя будет кружиться голова с полувздоха. Кто тебе сказал, что ты умрёшь? Ты себе сам приговор подписывал? Тогда мог бы не приходить. Я в рот ебал твою последнюю волю. Вот когда будешь подыхать по-настоящему, тогда и будешь её исполнять. Когда я вернулся к кровати, Росинант плакал, спрятав глаза в предплечье. Грудь его дрожала еле-еле, другая рука всё ещё сжимала футболку, но он улыбался так благодарно, что у меня на секунду разжались пальцы, и я чуть не выронил кислородный баллон. — Всё, прекращай, — севшим голосом попросил я почти умоляюще, — всё теперь будет нормально. Я тебя спасу, если ты будешь со мной. Не придуривайся. Почему-то его слёзы меня успокоили. Он выглядел так, будто выпустил из себя всю тревогу разом, и я больше не видел ожидания смерти в его неподвижной позе. Он решил пожить ещё, вверив свою жизнь мне. Согласившись на это, я поставил на кон свою врачебную лицензию, но по сравнению с жизнью Росинанта эта лицензия не имела никакого значения.

*** ***** ***

Переживая дежавю, я сидел на кровати напротив Росинанта, и единственное, чем было вымерено расстояние между нами — кислородный баллончик. Расстояния почти не было, и я касался своей коленкой его колена. Я ждал, пока ему полегчает или не полегчает, чтобы решить эту проблему. Всё-таки я не мог быть уверен в том, чем он болен, поэтому не знал, как именно ему помочь, случись с ним что. Пока он дышал, я думал над тем, что, наверное, мне ясна причина, по которой он ничего мне не сказал — он не владел собой. На протяжении многих лет Росинант справлялся со своей болезнью один. Он привык её слушать, потому что ему становилось легче. Он знал способы избавиться от болей, от удушья, наверное, тоже. Всё это подсказывало ему его тело, взятое под контроль издевающейся над ним болезнью. Может, ему было что-то известно и об этике, поэтому он молчал. Хотя скорее всего он просто думал, что ему уже ничем не помочь и не хотел, чтобы после него со мной осталось ощущение вины, вызванное неспособностью спасти его. По крайней мере сейчас, когда он всерьёз испугался того, что счёт его жизни пошёл на секунды, он понял, что ошибся в своём решении. Теперь он был со мной. Я его чувствовал, мог касаться напрямую, не упираясь в барьеры, выставленные его сознанием. Я видел того, кому всё это время проигрывал борьбу за включённость Росинанта и бросил этой болезни вызов. Мне верилось, что в моих силах с этим справиться. Но я должен был объяснить это Росинанту. — Тебе легче? — спросил я, когда увидел, что его выдохи стали стабильнее. — Да, — ответил Росинант с жутким присвистом. Не особенно ему полегчало. — Завтра поедешь на обследование. Я отвезу тебя в больницу, но ты должен будешь поиграть со мной, как я с тобой поиграл девять лет назад. Правила такие: ты не знаешь, кто такой Трафальгар Ло. Видишь его впервые. Окей? Росинант беззлобно усмехнулся. Похоже, эта ситуация смешила его. Я не спешил развлекаться вместе с ним, потому что для меня это был вопрос возможности или невозможности лечить его. — Я понял тебя, Ло, — увидев, что я не разделяю его радости, серьёзно пообещал Росинант, и я неловко улыбнулся ему. Мы помолчали. Росинант вертел в руках кислородную маску, задумчиво смотря на неё, а я чувствовал, что его сейчас прорвёт, и ждал этой секунды. Так оно и случилось: — После приступа гипервентиляции мне стало хуже. Я не хотел так рано умирать. Меня снова дёрнуло от того, насколько просто он говорил это слово. Было ужасно думать о том, что он смирился с тем, что умрёт настолько давно, что это перестало его хоть как-то сбивать с толку. Я хотел ответить ему грубо, мол, хватит, никто точно не знает, умрёшь ты или нет, но вместо этого я просто поднял на него глаза и застыл, внимательно, как в первый раз, изучая его лицо: включённый глубокий взгляд, общее слегка хмурое выражение и непонятно как пристроившийся к этому воплощению вдумчивости и серьёзности идиотский видок, сквозящий в его кривой улыбке и ямочке на щеке. Потом я метнулся к нему, схватил за плечи и уложил на лопатки. Не резко, конечно, я сделал это аккуратно, хотя и был при этом настойчивым. Росинант перестал моргать, его взгляд снова застыл. Он был растерян. Я отпустил его плечи и вцепился мокрыми и холодными от волнения ладонями в его щёки, провёл по его острому лицу с хорошо прощупываемыми костями, зарыв кончики пальцев в волосы, сузив ему ладонями обзор, как шорами. Я чувствовал, как безумно колотится его сердце, висок ходил ходуном. Как же я надеялся, что ему не было больно из-за того, что я заставлял его переживать эти ощущения. Я наклонился очень низко и заговорил вкрадчивым голосом: — Посмотри на меня внимательно. Ты знаешь, кто я? Я врач. У меня много сил и много оружия. Я хитрый. Сейчас нас трое: ты, я и твоя болезнь. Каждый раз, когда ты говоришь о смерти — ты даёшь ей силы, ты поддерживаешь её, и мои усилия против вас двоих становятся бесполезны. Хочешь, чтобы я помог тебе? Тогда ты должен выбрать сторону. Если ты будешь со мной, то она останется одна, и мы победим её. А если ты будешь поддерживать её, то я останусь один, и ничего не смогу сделать против вас двоих. Росинант затаил дыхание. Когда я замолчал и попытался найти ответную реакцию в его взгляде, он вдруг зажмурился, дёрнулся, и неосторожным, неуклюжим движением прижался губами к моим губам. Он всё так делал — неуклюже. Раньше, чем я успел хоть что-то понять, я вцепился руками в его волосы и дёрнул его вниз, снова уложив на кровать. От его поцелуя на моих губах остался мокрый горящий след. Он открыл глаза: удивлённые, расфокусированные. Он и сам не понимал, что происходит — он не старался уследить за возникающими у него желаниями, точнее, он просто дал себе волю и сейчас выглядел так, будто не видит ни одной причины, по которой что-то пошло не так. Хорошо. Я тоже не видел ни одной. В конце концов, в этом было много символичного: девять лет назад Росинант обнимал меня в последнюю ночь, что я провёл в его доме, а в этот раз я буду его поддерживать — возможно, в последний раз, как просто человек, с которым он был знаком четырнадцать лет. Завтра в его голове может что-то измениться, и с этим переменится и его отношение ко мне. В таком случае я необратимо превращусь для него во врача, и ничего уже не будет таким, как до этого. Пока этого не случилось, у меня было полное право на то желание, которое поднималось во мне. Обдумав всё это за одну бесконечную секунду, я так же неожиданно, как и он, вышел из состояния оцепенения, дёрнулся и поцеловал его. Росинант приоткрыл мне рот навстречу, поэтому я сразу же провалился куда-то в бессознательное, горячее и напряжённое. Наверное, это было тем, чего мне действительно не хватало. Сделать ситуацию ещё хуже, а прощание — ещё болезненнее. Я оторвался от него, сердце работало на износ, оглушённое, не жалея сил. Мои руки дрожали, когда я снимал с него футболку, дрожали, когда я с каким-то новым чувством всего его пощупал и погладил. Я не давал ему делать ничего, потому что у него ни на что не было сил, и он только иногда, когда сознание возвращалось к нему, чуть поднимал голову и смотрел на меня благодарным взглядом. Когда это происходило, я несдержанно обрушивал любую из рук на его сердце, будто убеждая себя в бесконечной искренности его благодарности. У Росинанта сердце всегда было искренним. Конечно, не я взял его — об этом не было и речи. Позицию принимающего занял я, и это было и правда больно поначалу: растягивать себя, напяливаться на кого-то сверху — всё это на практике было связано с перешагиванием через самого себя во имя кого-то, но я не жалел об этой боли. Весь этот секс был быстрым, как вспышка, но было в этой вспышке столько всего, что я, растянувшись рядом с судорожно и тяжело пытающимся отдышаться Росинантом, ткнулся лбом в его рёбра, потёрся о них щекой и отчаянно разрыдался от накативших чувств. Росинант отреагировал на это несдержанное проявление эмоций мгновенно — повернулся на бок слишком резко, посвистел, похрипел и обнял меня, прижав к центру груди щекой. Моё ухо было напротив его сердца — он всегда обнимался со мной так, потому что ему хватало на это роста и искренности. В такие моменты Росинант молча рассказывал мне о своих чувствах, а я жадно слушал его, не думая ни о том, каким Росинант был только что беспомощным и благодарным, ни о том, что завтра я узнаю, сколько ещё дней, а, быть может, часов, я смогу смотреть на его серьёзно-дурацкое лицо и слушать его бьющуюся под ухом жизнь.

*** ***** ***

Росинант устал, и сил его едва хватило на то, чтобы с моей помощью дойти до ванной, умыться и вернуться обратно. Чтобы утром его ничего не смущало, я помог ему одеться, пока он лежал в полудрёме и с сонной благодарностью смотрел на меня. Он был похож на птицу, что-то птичье было и в его брате тоже, но сейчас я просто обратил на эту схожесть особое внимание. Он был большим: выше и шире меня, но неуклюжим на земле и беспомощным в человеческих руках. Я зло прогнал из головы все абстрактные небесные ассоциации, оставив только эти — видимые и осязаемые, а потом осторожно усадил его и одел футболку. — Осторожнее, — предупредил я его, всё ещё сидящего, — потом выспишься за все эти ночи. Росинант тронул рукой мою ногу, провёл широкой ладонью по боку, рёбрам, потом дотянулся до лопатки и очень мягко подтолкнул меня к себе. Я послушно ткнулся носом в его ключицу, прижался губами к футболке и закрыл глаза. — Ло… — начал он, но что-то заставило его замолчать. Я не двинулся и не издал ни звука. Росинант убрал руку с моей лопатки, а потом обнял меня и закончил, — я люблю тебя. Прости меня, пожалуйста. Я ни с чем не справился. Ничего не смог сделать. — Конечно, — ответил я, болезненно и горько улыбнувшись, — конечно ты ничего не смог сделать. Дофламинго хитрее тебя. И сейчас он смеётся надо мной, потому что он прекрасно знает о том, куда ты пошёл. Но мне всё равно, потому что я люблю тебя. Этого и твоей веры вполне хватит на то, чтобы я смог тебе помочь.

*** ***** ***

Когда я получил его анализы на следующий день, я понял, что любви и веры мне не хватит даже на то, чтобы облегчить его страдания, а он, конечно, безумно страдал. Это был не рак, не астма, не туберкулёз — это была ХОБЛ. Судя по результатам анализов и флюорографии, Росинанту вообще уже ничего не поможет. Конечно, я сказал ему, что жить ему ещё не один десяток лет, и, согласно той же самой этике, я был в своём праве сделать это, но сам-то я понимал, что это не так. Когда Росинант по стенке вышел из кабинета, я в исступлённом отчаянии уронил голову на стол, воткнувшись лбом в стекло, и застыл на бесконечные минуты. Я никак не мог прекратить выискивать в своём сознании то, о чём я ещё не успел Росинанту сказать. Тогда я понял, почему врачи отказываются оказывать помощь своим близким. И понял, почему неприемлем интимный контакт между врачом и пациентом. Вовсе не из-за изменяющихся отношений — такого может и не произойти. А из-за того, что врач, не имеющий права сомневаться в результатах обследования, начинает сомневаться в них. Такой врач, не верящий в собственные заключения, — дерьмовый. И им был я — дерьмовым врачом. Я чувствовал себя, как в лихорадке. Тревога душила меня, и я отчаянно искал выход, но его не было. Сдавшись через полчаса, я взял анализы Росинанта и рванул к старшим коллегам, как растерянный третьекурсник. Я готов был любого из них умолять помочь мне, если они хоть что-то знают о лечении ХОБЛ, даже на колени был готов встать. Мне думалось, что операция — единственный возможный выход из этой ситуации, но мне нужна была уверенность, потому что я её растерял. Я испугался и запаниковал. Позволил себе то, чего не должен позволять себе ни один врач.

*** ***** ***

Операция была единственным шансом для Росинанта вернуть себе хоть немного времени. Она не могла его спасти, и помочь ему могла только совсем немного, но нужна она была ему так срочно, что его тут же вызвонили. Он мог приехать в любое время сегодня, и я написал ему, чтобы он никуда не спешил. Вечером я отвезу его в больницу. Вокруг меня скрутилось жёсткое напряжение. Воздух гудел и был неподвижен. Моё лицо всё время было напряжено, челюсти сжаты, брови сдвинуты к переносице. Я настраивал себя на операцию уже сейчас. Мне было нужно намного больше времени, чем обычно. Потому что я был тем, кто прекрасно осознаёт соотношение рисков и шансов. У Росинанта дерьмовое положение. И больны уже не только его лёгкие, но и его искреннее сердце. Он мог остаться жить, но не проснуться больше, и, скорее всего, так оно и случится. Я должен был заранее попрощаться с ним.

*** ***** ***

Росинант не был дураком. Он не вышел встречать меня, потому что беспокойно спал, разнервничавшись. Вокруг него на кровати лежали вещи, среди которых была одна, наполненная сентиментальным смыслом — дозатор от ингалятора, который я дал ему девять лет назад. Удивительно, что он хранил все эти вещи. Правая рука Росинанта лежала на сердце. Я осторожно подошёл к нему. Через час я планировал отвезти его в больницу, потому что через полтора часа заканчивался мой перерыв. У меня остался один час на последний искренний и честный разговор с Росинантом. И при этом я должен хранить от него в секрете то, как он по-настоящему рискует. Росинант проснулся, когда я дотронулся до его живота. Он прямо посмотрел на меня, а я — на него, и мы помолчали. Потом Росинант снова закрыл глаза и сказал севшим голосом: — Всё в порядке, Ло. Я знаком с вашей этикой. И с вашими принципами. Ты и так будешь себя мучить, делая мне операцию. Я тебе так благодарен. Серьёзно, Ло, я счастлив. Он говорил мне — не ври. — Мне просто не хватило времени, — потерянно выдохнул я, запутавшись в лабиринте принципов, этики, своих убивающих тёплых чувств, которые взрывались внутри меня сверхновыми, не имея больше времени на то, чтобы быть подаренными. Во мне умирало будущее, понял я. Вот так оно и умирает. — Иди сюда, — тихо позвал Росинант после того, как прошла очередная важная тихая пауза, — просто полежи со мной. Я послушно пополз по кровати. Руки тряслись. На моё горло давили слёзы, глаза щипало, но я запрещал себе плакать. Не в последний час. Я лёг на спину, взял Росинанта за руку, потянул на себя, и он лёг сверху. Я был лишён радости полежать с ним кожа к коже, поэтому сейчас не стал себе в этом отказывать. Пусть это и было через две футболки. — Я люблю тебя, — пусто сказал я. Росинант спал, прижимаясь ко мне, как ребёнок. Я чувствовал своей грудью, как он хрипит, слышал эти перебивающиеся свистом хрипы, и плакал, не содрогаясь от слёз и не позволяя себе ни единого всхлипа. Слёз было так много, что у меня промокли волосы и подушка, а они всё текли, прорываясь даже через крепко зажмуренные глаза. — Я люблю тебя, — повторил я ещё раз, — и я не хочу, чтобы ты умирал. Что я буду без тебя делать? Этот вопрос был не без смысла. В одиннадцать лет моей целью было оправдать свою нужность перед Росинантом, в тринадцать — понять его, в пятнадцать — поверить в его дружбу, следующие девять лет — ждать его, а сейчас — спасти. Я не знал, чем мне заполнять ту огромную пустоту, которая после него останется. После него у меня больше ничего не будет.

*** ***** ***

Через час я разбудил его и отвёз в больницу. Ему с его жуткой одышкой, с бессилием, поселившемся в огромном теле, сумки таскать было нельзя, поэтому я понёс их, и ему позволил повиснуть на моём плече — за помощь пациенту меня никто не осудит. Через семь часов сорок шесть минут я пришёл к нему в палату, чтобы проинструктировать перед предстоящей операцией. Росинант улыбался мне, кивал едва заметно, когда я спрашивал, всё ли он понимает, а потом опять улыбался, и я ему — тоже: криво, страшно, некрасиво, но искренне. Последний вопрос я задал с пробудившимся в моём голосе последним, наверное, прощальным теплом: — Ты исполнил свою последнюю волю? — Я всё успел.

*** ***** ***

В этой операции я ассистировал опытному врачу. После того, как всё закончилось, он, видя, как меня трясёт, уволок меня в ординаторскую, закрыл дверь изнутри и прямо спросил: — Лицензии не жалко? Ещё раз оправдаешься патернализмом? Что за хернёй ты страдаешь? Угробить себя хочешь? — Это было его последней волей, — ответил я непослушным, но жёстким, как гнутый ржавый металл голосом. — Он был тебе другом? — Он был моей семьёй, — в этот момент мне было совершенно наплевать, кому я рассказывал то, о чём не должен был говорить никому. Я видел то, что у Росинанта внутри, видел его бьющееся сердце так близко, как никогда, а ещё я видел уродливые, сгнившие, мёртвые лёгкие рядом с ним. Я не знаю, что держало в нём жизнь всё это время. Наверное — одно только это сильное искреннее сердце. Коразон, вспомнил я. Его знали под этим именем, и в этом выборе было немало смысла. — Ты его родственник? — Я отрицательно качнул головой. — Если он не проснётся через час, то врачебная комиссия поднимет вопрос об эвтаназии. И решать его будут не с тобой. Говорить будут с Дофламинго Донкихотом. Приведи себя в порядок. Эвтаназия. Откуда мыслям было взяться в моей голове сейчас? Я знал, что он не проснётся.

*** ***** ***

Конечно, так оно и случилось. — Если у него есть хоть один шанс, то я настаиваю на отказе, — с нажимом сказал я, когда с вопросом обратились ко мне. Когда меня попросили аргументировать позицию, я ответил: — А вдруг он будет благодарен даже за одну секунду времени? Может быть, он больше всего на свете хотел знать, что не умрёт во время операции. Когда меня попросили сказать что-то ещё, я не выдержал и дрожащим голосом выдохнул: — Пожалуйста. Умоляю вас, не надо. Хирург, которому я ассистировал, посмотрел на меня разочарованно и холодно. Вокруг меня повисла тишина, и нарушилась только тогда, когда прозвучал его голос: — Покиньте зал, Трафальгар Д. Ватер Ло. Врачебная комиссия поднимет вопрос о возможности продолжения вашей работы на следующем заседании, а сейчас — покиньте зал, ради Бога, и не позорьтесь. Решение Дофламинго об эвтаназии Росинанта было рассмотрено и утверждено без меня. Когда мне сообщили об этом, я неподвижно сидел в ординаторской. Я стоял на границе, и ждал, пока меня столкнут с неё в черноту. За моей спиной осталась вся моя жизнь. Она вместе с жизнью Росинанта билась в его сильном сердце, и, когда это сердце остановится, её не станет. Меня столкнули. И я упал в развернувшуюся под ногами пустоту. У меня случился приступ удушья.

*** ***** ***

Я пришёл в себя в кабинете главврача. Застывшие чувства всё ещё не шевелились. Я открыл глаза и положил руку на сердце, не в силах поверить в то, что оно бьётся. Всё уже кончилось. Кроме главврача в кабинете дожидался моего пробуждения Дофламинго. И первой во мне проснулась ненависть. Медленно сев на диване, я, не отрывая от Дофламинго безумного взгляда, спросил, обращаясь к главврачу: — У него же были шансы проснуться. Ведь так? — Это так, — холодно ответил он, и я взвыл тихо, а потом этот вой превратился в страшный ор. Он мог проснуться. Он мог ещё раз улыбнуться мне, он мог сказать мне ещё хоть одно слово, он мог дотронуться до меня ещё один раз, он мог умирать, прощаясь со мной, а не в незнании. А вдруг, подумал я, вдруг в состоянии сна он всё чувствовал и всё понимал. Вдруг он ждал своего пробуждения, вдруг он продолжал бороться, как и обещал. Я мог бы успеть ещё раз извиниться перед ним и ещё хотя бы один раз сказать ему о том, что я чувствую, но я этого не сделал, а он, вероятно, ничего этого не дождался. А вдруг кромкой своего умирающего сознания он надеялся, что я стою где-то там, рядом, и отслеживаю на приборе последний удар его сердца. Меня там не было. Меня там и не было бы никогда, если бы не Дофламинго. Я швырнулся на него, опрокинул вместе со стулом и ударил. Главврач вскочил с места в непонимании и испуге. Продолжая орать, я бил его по лицу, а Дофламинго смеялся, будто я делал что-то недостойное внимания, а когда я прервался на мгновение, он схватил меня за запястья, и сказал, смотря мне в глаза через непрозрачные стёкла очков: — Никто не предаёт меня безнаказанно, Ло. Ни ты, ни Коразон. Вы оба заслужили это. Я взорвался новым криком, но Дофламинго был сильнее меня сейчас. Сейчас кто угодно был сильнее меня, потому что у меня ничего больше не было. Ничего. Вокруг меня было пусто.

*** ***** ***

Хотя комиссия и вынесла решение оставить меня при лицензии, я не остался работать в больнице. Свою жизнь я должен был наполнить новым смыслом, но у меня не было ничего, кроме памяти о Росинанте, и я решил, что это достаточная причина для того, чтобы устроиться врачом при Сенгоку. В конце концов, наверное, не просто так мой выбор пал на семью Дофламинго в своё время. Быть связанным с дерьмом мне было предначертано кем-то всевышним, но теперь это обрело для меня особый смысл. Завершение дела Росинанта стало для меня больной идеей. В конце концов, кроме его незавершённых дел у меня больше ничего не было.