Звёзды смотрят вниз

Всё, что случилось — останется нам. Мчится корабль навстречу волнам, Дерево смотрит вслед кораблю, Шепчет печальную песню свою. Если по правде — давай без обид: Тот, кто убил — тот и убит. Кто в дождь отдал плащ — тот под плащом. Тот, кто простил — тот и прощён. Пусть разлетаются листья, и пусть Дерево шепчет на радость и грусть, Мчится корабль навстречу волнам, Всё, что случится — останется нам. Сплин, «Рай в шалаше»

Осенью Риверра была хороша, но особенной красотой отличался район Блэквуд. Он полыхал золотом и багрянцем, и крыши особняков выступали над лиственным морем, точно носы тонущих кораблей. Пахло сладковатой гнилью перезревших диких яблок и сухими листьями, и немного — тем особенным ароматом, что приходит лишь по осени. Элиот расслабленно сидел у окна тряского экипажа и наблюдал за проплывающими мимо коваными оградами, за особняками, за деревьями, за прогуливающимися джентльменами. Небо было чистое и прозрачно-синее; солнца не видать. Воздух постепенно обретал жемчужную серость с капелькой небесной синевы, тени темнели и удлинялись. Напротив Элиота сидел Лео. На коленях он устроил большой тяжёлый свёрток — обёрнутые коричневой бумагой и перевязанные верёвкой книги, — а поверх него положил раскрытую книгу. В экипаже было сумрачно, но он словно сдвинул завесу сумерек в сторону, чтобы не мешала ему читать. Лео всегда сдвигал в сторону то, что отвлекало его от книг. Под стук колёс по мостовой и под шорох страниц Элиот задремал. Было хорошо. Тело сковывала усталость, которая приходит после длительного и утомительного занятия чем-то приятным. От сюрпризов на день рождения Элиот давно отказался — Лео не ценил их и не любил. Ему нравилось выбирать самому — долго, тщательно, по ведомому ему одному алгоритму. А Элиоту нравилось наблюдать за ним в эти редкие моменты, когда лицо его озарялось счастьем, а сам он словно светился изнутри. Наблюдал Элиот украдкой, сторонясь поглощённого книгами Лео — не хотел, чтобы мягкая улыбка превращалась в усмешку, а тишина разбивалась словами, полными ехидства. Экипаж въехал во внутренний двор особняка Найтреев, и Элиот первым выбрался наружу. Предлагать помощь он не стал — Лео ни за что не расстанется с книгами, сколь бы тяжелы они ни были. Было прохладно. Подувший ветер взметнул полы плащей и спутал пряди волос. Ёжась, Элиот велел кучеру расседлать лошадей и отпустил его, а сам направился в дом. Дворецкий, принимая плащи, обмолвился: — Вас желает видеть господин Найтрей. Элиот кивнул, но к отцу не пошёл. Он ещё не видел, какие книги выбрал для себя Лео, и ему не терпелось поскорее это узнать. Вкусы Лео были весьма разносторонни для того, кто вырос, не зная книг. В комнате Лео царил привычный беспорядок: книги на письменном столе у дальней стены, книги на прикроватной тумбе, книги на кровати. Только подоконник пустовал. Свою ношу Лео водрузил на стол, а потом разрезал верёвку и развернул шуршащую бумагу. Элиот заглянул через его плечо. — «Происхождение видов»? — спросил он, беря в руки верхнюю книгу — тяжёлый увесистый том с тиснёной обложкой. — Серьёзно? — Для тебя это слишком сложно, я понимаю, — отозвался Лео, но Элиот уже потянулся к следующей книге. — «Антропология». А это… нет, даже не хочу знать, что это, — он брал книги, рассматривал их и клал на стол поверх других книг. На дне свёртка Элиот увидел книгу, разительно отличающуюся от прочих. — «Легенда о боли», — прочитал он вслух. — Что это? — Если хочешь узнать, что это, — ответил Лео, сминая опустевший свёрток, и комната наполнилась громким шорохом, — то возьми и прочти. Я не знаю, о чём она. — Ты взял книгу, даже не спросив в лавке, о чём она? — Я просто почувствовал, что мы с ней подходим друг другу, — сказал Лео и забрал у Элиота книгу. И её, и все остальные, приобретённые сегодня, он стал составлять на полку книжного шкафа — единственного в комнате. Две полки были заняты книгами со знакомыми названиями — Элиот помнил каждую. Он не раз спрашивал, почему все остальные книги Лео хранит, где попало, а некоторые выборочно составляет в шкаф, но всякий раз не получал прямого ответа. И лишь вчера Лео признался, что в шкафу стоят книги, купленные им самим на жалование, и книги, подаренные Элиотом. Мелочь, но приятно было сознавать, что эти книги Лео особенно дороги. — Я скажу Дороти, чтобы сварила вина со специями, — сказал Элиот, бесцельно разглядывая книги на столе. — Холодно. — Осень пришла незаметно, — отозвался Лео. С какой-то щемящей нежностью он провёл ладонью по корешкам ровно составленных на полке книг. — Я сам ей скажу. Не заставляй отца ждать. — Ах, точно, я совсем забыл. Вели, чтобы подали в мою комнату. У тебя даже сесть негде. — Мы, простолюдины, можем и на полу посидеть. Элиот фыркнул и вышел из комнаты. Отца он нашёл в кабинете. Тот сидел за столом, в окружении аккуратно разложенных по стопкам бумаг и писем. Помимо стола у окна и пары кресел в кабинете были книжные стеллажи, большой старинный глобус в углу — тех времён, когда моря считались населёнными кракенами, — а на левой от двери стене висела огромная, цвета сепии карта мира. Косо взглянув на вошедшего Элиота, отец отложил бумаги, которыми были заняты его руки, и указал на кресло. Когда Элиот сел, он достал из ящика стола потрёпанный распечатанный конверт. — Вижу, ты в приподнятом настроении, — сказал отец, доставая из конверта сложенное письмо. — Хорошо провёл день? — Да, — ответил Элиот. И это было правдой. После мрачных латвиджских коридоров с излишне высокими потолками и давящими стенами прогулки по оживлённым улицам Риверры стали настоящим праздником. Кроме того, радость Лео от подарков была заразительна; удивительным образом она эхом откликалась в Элиоте. — Я рад. У меня есть для тебя прекрасная новость. Отец помолчал немного, перечитывая письмо, а потом положил его на стол, достал из кармана жилета часы, посмотрел на циферблат и, поднявшись, вернул их в карман. Он подошёл карте во всю стену и постучал кончиком пальца по группе островов, расположенных к востоку от материка. — Взгляни на эти острова, — сказал отец. Он стоял вполоборота к Элиоту — прямой, напряжённый, с орлиным профилем и пронзительным взглядом синих глаз. Элиоту он всегда напоминал стрелу, готовую сорваться с тетивы. — Серебряное Тысячелетие. — Верно. Как гласят легенды — земля обетованная. Закрытая страна, не принимающая чужаков. Богатая страна. — Страна волшебства, — пробормотал Элиот, припоминая прочитанные в детстве сказки: о династии вечно молодых королев-долгожительниц, рождённых из лунного света; о дворце из хрусталя, что в погожие дни сияет ярче солнца; о даре звёзд — о волшебстве; об Иллюзионе — призрачной стране человеческих снов, врата в которые находятся близ дворца… и о многом другом. Всего лишь сказки, но сказки горячо любимые; мифы, до сих пор не развенчанные. — Лет десять назад Серебряное Тысячелетие наладило торговые пути с Риверрой, и это оказалось очень выгодным сотрудничеством, как ты, надеюсь, помнишь. — К чему вы клоните? Отец бросил на него недовольный взгляд через плечо. — Ты всегда излишне тороплив, Элиот, — сказал он. — Научись выжидать, это полезное умение и оно пригодится тебе в жизни. Хм, на чём я остановился? Ах, да. Дочь королевы Серенити, принцесса Серенити, вступила в брачный возраст. Ей исполнилось пятнадцать полгода назад. Мы вели долгую переписку с королевой и решили, что ваш с принцессой Серенити брак послужит хорошим укреплением сотрудничества наших стран. — «Мы» решили? — переспросил Элиот. — «Наш брак»? Отец, вы в своём уме?! — Не кричи, Элиот, — ответил отец, и в голосе его зазвучала сталь. — Всё почти решено. Принцесса уже плывёт на корабле и скоро будет в Риверре. После свадьбы ты отправишься в Серебряное Тысячелетие. — Вы хотите сказать, — проговорил Элиот, вперив взгляд в отца, — что вы не только без моего участия обсудили мой брак, но и решили отправить меня на край света? Да вы ополоумели! — Не смей так со мной разговаривать, — оборвал его отец. — Ты всегда был вспыльчив, но при этом — уважителен, поэтому я прощаю твои слова. — Да мне не нужно ваше прощение! — Элиот… Он подскочил и бросился к двери. Лицо горело, и внутри всё тоже пылало — гнев обжигал. — Если ты сейчас уйдёшь, — громко и твёрдо сказал отец, — ты мне больше не сын. Уже взявшись за дверную ручку, Элиот замер. Пальцам было больно — с такой силой он их сжал. Он лихорадочно пытался загнать ярость в клетку, успокоиться, ведь у отца должно быть какое-то разумное объяснение этому бреду. Он никогда не давил на Элиота. А сам Элиот всегда уважал и чтил его, как должно чтить отца. Справившись с собой, он обернулся. Отец смотрел ему в глаза, и Элиот выдержал этот взгляд. — Ты должен понимать, какая честь тебе выпала, — сказал отец, заложив руки за спину. — Ты станешь королём. Сын мой, ты умён, но горяч. Не спеши. Помни: научись выжидать. Нет! — он резко оборвал Элиота на полуслове, едва тот успел раскрыть рот. — Ты всё сказал. Теперь говорить буду я. Эрнесту предложили выбрать себе невесту из фрейлин принцессы, все — девушки на выданье и все — наследные маркизы с солидным приданым. А тебе достанется трон. Ты и мечтать об этом не мог, а теперь корона сама легла тебе в руки. Элиот сверлил отца взглядом. Доводы его оказались неубедительны. Элиоту не нужен был трон, даже если речь шла о королевстве из сказок. Он желал оставаться на родине и самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Кажется, отец что-то напутал. Тёмные века, когда дети были бессловесными рабами родителей, давно миновали. — Почему я? — спросил он, наконец. — Клод наследует мой титул, — ответил отец. Голос его смягчился — видимо, решил, что раз Элиот стал задавать вопросы, значит, он сдался. Проклятье. — Эрнест слишком ветреный, ему я не могу довериться. А ты хорошо послужишь во благо семьи. — А Винсент и Гилберт? — Боже правый, Элиот, в них не течёт кровь Найтреев и наследник от брака с принцессой не будет Найтреем. Ванессе придётся искать супруга в Риверре — в Серебряном Тысячелетии была кровопролитная гражданская война, во время которой погиб цвет дворянства, у них почти не осталось мужчин брачного возраста. Это твой долг, Элиот. Я отдал тебе свой меч, потому что знал: никто твёрже тебя не удержит его в руках. И я отдаю тебе трон, потому что ты этого достоин. Это честь, — повторил он. — И это — твой долг перед семьёй и передо мной. — Вы путаете честь и долг со слепым повиновением, — ответил Элиот. — Я знаю, что такое честь. А вы, похоже, забыли. — Я дам тебе время, — сказал отец. Было в его голосе что-то такое, отчего казалось, будто говорит он механически. Не пытается убедить и доказать свою правоту, а лишь ставит перед фактами. А слов Элиота он словно не слышал вовсе. — Принцесса Серенити прибудет через неделю. В академию ты пока не вернёшься. Будет приём в честь принцессы, где вы познакомитесь, а потом она месяц проведёт гостьей в нашем доме. Вот увидишь, ты полюбишь её без памяти. Элиот смотрел на отца и не верил своим ушам. Он не был дураком, но отец, похоже, именно за дурака его и держал, иначе разве стал бы так топорно перебирать разные варианты воздействия? Сначала он говорил о чести, а теперь давил на любовь, думая, что дело только в этом. — Если я откажусь, — проговорил Элиот, — что меня ждёт? Отречётесь от меня и лишите наследства? Отец повернулся к карте, скользнул по ней взглядом. — Нет, конечно. Ты мой любимый младший сын. Разве могу я так поступить с тобой? Впервые за всю свою сознательную жизнь Элиот столь чётко различил в словах отца неискренность. А может, отец осознанно демонстрировал фальшь. Давал понять, что не простит неповиновения. — Я могу идти? — Ступай, Элли. От собственного имени — детского прозвища, — в его устах Элиота пробрало отвращение. В смятении он покинул кабинет отца и ушёл в свою комнату. На столе стоял поднос с керамическим кувшином и двумя бокалами, полными ароматного, исходящего паром вина. Лео сидел на кровати, с головой уйдя в книгу, — на звук открывающейся двери он даже не пошевелился. Лишь когда Элиот подошёл к столу и взял бокал, он закрыл книгу и повернулся к нему. Элиот молча пил, и вкус вина казался ему отвратительнее и горше травяного отвара. Лео тоже молчал — сидел в пол-оборота, с книгой на коленях, будто ждал каких-то слов. Но разговаривать Элиот не собирался. Его разногласия с отцом никого не касались. Лео нарушил молчание первым. — На тебе лица нет. — Всё в порядке. — Ты врёшь. — Нет. — Элиот, ты не умеешь лгать. Он отвернулся, но Лео не пожелал оставить его в покое. Скрипнула кровать, послышались тихие шаги. Элиот ощутил его присутствие за спиной, но упрямо не поворачивался. Если он скажет хоть слово, ярость хлынет из него всесокрушающим потоком. — Элиот, — позвал Лео. На плечо легла его ладонь — мягкое осторожное касание, будто Лео в любой момент был готов одёрнуть руку. Хоть одного из них двоих не покинуло чувство самосохранения. Элиот сжал бокал. — Отец желает, чтобы я женился, — сказал он, чувствуя, как голос наливается свинцом, — на иностранной принцессе, и чтобы покинул Риверру. Рука на плече напряглась. — Покинул Риверру? — переспросил Лео, и в его голосе Элиот уловил незнакомые прежде интонации. Он осознал вдруг, что если ему придётся уступить воле отца, то Лео может отказаться ехать в чужую страну. Предаст его — так же, как отец. — Это единственное, что тебя удивило? Моя предполагаемая свадьба без моего согласия ничего не значит? — Но… тебе ведь всё равно придётся жениться. Элиот повернул голову, но Лео через плечо не увидел. — И всё?.. — Я… я не знаю. — Лео убрал руку, но не отошёл — пустоты за спиной Элиот не ощутил. — Ты ведь понимаешь, почему именно тебя желают отправить в чужую страну? — Поясни. — Ты младший сын. Господин Клод унаследует титул и большую часть состояния. Если с ним что-то случится — а учитывая произошедшее с мистером Фредом, этого нельзя исключать, — Эрнест станет наследником, его нельзя отпускать. — То есть, меня не жалко отправить за море, так? — А если ты откажешься? Твой отец может лишить тебя наследства? — Он сказал, что нет. Значит, может. — И что ты будешь делать? Тебе и так достанется не слишком много, ведь и госпоже Ванессе нужно обеспечить приданое, и что-то оставить приёмным сыновьям. Ты умный, я знаю, ты бы грамотно распорядился наследством… но без гроша в кармане куда тебе пойти? — Я что-нибудь придумаю. Повисла тишина. В комнате было сумрачно — свет давали только огоньки пары свечей на прикроватной тумбе. Горячее вино ударило в голову лёгким опьянением, и Элиот налил из графина ещё, но пить не стал. Обжигающее стекло грело пальцы. — Элиот, — теперь голос Лео звучал твёрдо и уверенно. Он вновь коснулся плеча Элиота, сжал пальцы. — Это очень сложная ситуация, и я не вправе тебе что-то советовать. Но я знаю: ты сможешь принять верное решение. Элиот порывисто обернулся. — Если я решу подчиниться воле отца и покину Риверру, ты поедешь со мной? От его поддержки стало немного проще. Элиот не смирился с ультиматумом отца и не желал ему уступать, но едкая ярость, застилающая глаза, отступила, и стало легче дышать. Однако он не был готов оставить Лео в Риверре. С тех самых пор, как Лео вошёл в его жизнь, он не представлял себя отдельно от него. Элиот ни в ком не нуждался столь остро, как в нём. Его единственный друг, настоящий друг. У них часто бывали разногласия и всё же то взаимопонимание, что царило между ними, Элиот мог бы назвать поистине мистическим. Особенно понимание Лео Элиота. Лео будто чувствовал его, как самого себя, угадывал его настроения, знал, какие слова и когда нужно сказать и что в тот или иной момент сделать. Раньше Элиот не задумывался об этом, но теперь, ощутив близость возможного расставания, он понял вдруг, сколь безгранично дорог ему Лео. А Лео молчал. Он стоял, подняв голову и будто бы глядя Элиоту в лицо, но куда на самом деле был направлен его взгляд — не уловить. — Лео, — Элиот наклонил голову в попытках разглядеть под густой тёмной чёлкой глаза, но Лео упрямо прятал взгляд. — Ты нужен мне. — Ты уже всё решил? — голос Лео полнился напряжением и странной отчуждённостью, словно они знали друг друга не больше месяца. — Да нет же! — Элиот отставил бокал на стол, схватил Лео за плечи, встряхнул несильно. — Я не собираюсь приносить себя в жертву во славу того, что отец понимает под честью! Но, — он ослабил хватку, — я хочу знать, что ты готов уехать со мной. — Хм… это хорошая возможность окунуться в чужую культуру выучить язык, — ответил Лео. — Поэтому, пожалуй, я поеду с тобой. — Что?.. Ты с ума сошёл? Ты согласен поехать со мной только поэтому?! Вновь повисла тишина. Лео повернул голову в сторону, и Элиот больше не пытался рассмотреть его лицо сквозь завесу волос. Стало не по себе. Отчуждённость Лео злила. Он будто сомневался, но ведь сомневаться не в чем. Он должен проследовать за Элиотом. Лео — его слуга и друг, а значит, сомнения неуместны. — Нет, — ответил, наконец, Лео. — Не только поэтому. — Тогда почему ты выглядишь… — Элиот замялся, подбирая нужное слово. — Подавленным? — Скорее, сбитым с толку. Не придавай этому слишком большое значение. — Нет, я хочу знать. Лео повёл плечами, высвобождаясь из хватки Элиота. Он улыбнулся напряжённой, вымученной улыбкой. — Я рад, что ты не похож на своего отца. Ты спросил, поеду ли я с тобой, а не поставил меня перед фактом. — Но ведь дело не в этом, — Элиот упёрся ладонями в стол и неловко задел бокал. Тот со стуком опрокинулся, по столу потекло вино, заструилось на пол. — Проклятье! — Не беспокойся ни о чём, — ответил Лео. Наконец, Элиот смог проследить его взгляд — Лео смотрел на капающее, рубиново чёрное вино. Натёкшая на пол лужа играла всеми оттенками красного, ловя отсветы огней. Потом Лео поднял голову и вновь улыбнулся, и теперь улыбка его была приятной, мягкой, но в уголках его губ тенями пролегла какая-то горечь. — Ты боишься покидать Риверру? — спросил Элиот. Как он раньше не догадался. Лео очень замкнут и с трудом привыкает к чему-то новому. Он не любит резких и сильных перемен. А Элиот предлагал ему окунуться в озеро чуждости. Это могло просто уничтожить его. — Прости, я… не подумал об этом. — Ты добровольно извиняешься? — Лео усмехнулся. — Плохи дела. — Иди к чёрту! Тревога отступила, а ярость окончательно растворилась. Лео действовал на Элиота умиротворяюще. От одного его присутствия порой становилось спокойнее. Иногда Элиот даже вовремя стопорил сам себя из нежелания разочаровывать Лео. Пусть это бывало редко, ведь Элиоту так сложно держать в руках те бури эмоций, что бушевали внутри него, — но бывало же! Элиот вдруг понял, что, протянув руку, провёл пальцами по волосам Лео. Они были густыми и непослушными, топорщились во все стороны. Пригладишь одну прядь, а она тут же возвращается на место — вновь топорщится, не прилегая к другим прядям. В чернильной темноте ниспадающих на плечи волос танцевали золотые отблески. Часть лица Лео была сокрыта тенями, но свет ложился на его подбородок и окрашивал губы тёплым медовым светом. Скользнув по прядям, едва касаясь их кончиками пальцев, Элиот осторожно дотронулся до скулы Лео. Внутри всё замерло, и обострившиеся чувства притаились в ожидании взрыва. Лео повернул голову, и Элиот ощутил на руке его дыхание, щекочущее кожу. Элиот не видел его глаз, но чувствовал на себе его прямой взгляд, и от этого ощущения незримого взгляда мир вокруг медленно переворачивался с ног на голову. Лео коснулся губами пальцев Элиота. Его губы были горячими, как нагретый мёд. Мгновение замерло, напряглось, как туго натянутая струна, а колки всё поворачивали и поворачивали. И струна не выдержала натяжения, со звоном лопнула, до крови рассекая саму душу, — то рука Элиота дрогнула, и волшебное видение разрушилось. Лео отвернулся, пробормотал что-то насчёт Дороти, которую собирался позвать — убрать разлитое вино, и поспешно вышел. А Элиот остался стоять, ошарашено глядя на захлопнувшуюся дверь. Потом он взглянул на свою ладонь, растёр что-то несуществующее между большим, указательным и средним пальцами. Он был готов поклясться, что ощущает на подушечках вязкую липкость мёда — дыхание Лео.