Посмотри на меня

Валера тяжело перелез через бортик, уже без опаски ступил на лед, все же чувствуя себя неловко. Как будто бы он заглянул в гости, и формально никакого права находиться на льду не имеет. Команда, при виде выбывшего из строя номера семнадцатого, прервала тренировку. — Харламов! — Тихо-тихо, мужики, — нападающий не спеша покатил к своим, на полусогнутых, делая вид, что ему больно и тяжело. — Валера! — Гусь отделился от товарищей и подъехал к другу, поудобнее перехватывая клюшку. Тот, с жалкой улыбкой развел руками — мол, что вы хотите, не восстановился после травмы. Но все наверстаю, иначе никак. Показушная усталость и несобранность сменилась четкими, легкими движениями, и номер семнадцатый, ловко обойдя остальных игроков, забил шайбу в ворота. Сокомандники сменили сочувственные взгляды на радость и одобрение, свистя и стуча клюшками по льду. — Ребят, меня Кулагин вызывал, вы не видели его? — Ты даже не представляешь, как тебя пробивать пришлось! Тарасов всех на уши поднял, даже Боброва заставил до политбюро дойти, — Валера смотрел на ребят, продолжая по инерции улыбаться и ничего не понимал. Ни-че-го. Ровным счетом. — Куда пробивать? И причем здесь Бобров? — То есть как «причем»? — они не понимали друг друга, и что-то подсказывало Харламову, что ничего хорошего в разговоре он не узнает. — И где он? — Кто? Бобров? Ситуация стала напоминать дурацкий, нелепый анекдот или розыгрыш. И то, и другое Валере не нравилось совершенно. — Тарасов! — А ты что, ниче не знаешь, что ли? — от этого вопроса у Чебаркуля неприятно похолодело внутри. Что-то случилось, а он, как всегда, не в курсе… — Тарасова сняли на следующий день после матча с Брежневым, — Валера даже не разобрал, кто это сказал, главным был факт. Тарасова, их Тарасова, Анатолия Владимировича, сняли! — А чего молчали? Нахера молчали? — товарищи по команде, друзья, соратники, которых Валерий понимал с полуслова и полувзгляда, моментально стали если не врагами, то очень далекими людьми. Почти предателями. — Тарасов просил тебе ничего не говорить… А Бобров теперь главный тренер, он с нами в Канаду поедет, — даже вожделенное слово «Канада» погрязло в разъедающей душу злости и разочаровании. Весь Валерин мир зашатался, покачнулся и рухнул. Мечта о Канаде поблекла, потеряла ценность, яркость и привлекательность. В уголках глаз предательски защипало — не такого он хотел себе возвращения, совсем не такого. «Надо уважать хоккей, так и передайте Леониду Ильичу», — фраза, сказанная Тарасовым после матча в присутствии высокопоставленных чиновников от спорта, вспомнилась как раз кстати. Даже разговор насчет Канады с Бобровым прошел мимо сознания Валеры, он понял, что произошло только когда к нему подошел Гусь и потрепал за плечо. — Валер, ну чего ты? — Ничего. Сижу, и стоп себе думаю… Пошли тренироваться, — Харламову не хотелось, чтобы кто-то лез к нему в душу. Не то настроение было. Хватило бывшего игрока Чебаркуля ненадолго — игра совсем не клеилась, он пропускал подачи, один раз даже врезался в Михайлова, задумавшись. Остальная команда как-то растеряла боевой настрой и тренировались «без огонька». Всеволод Михайлович, не мучая команду понапрасну, распустил всех раньше на целый час, велев, чтобы завтра этот же час отработали на стадионе. «Это же Тарасов! Как он без хоккея, без нашей сборной? А мы без него? Как?! Чертов Балашов с его бумагой, козёл плешивый, недомерок… Урод!» — внутри у Валеры все бушевало, горело, взрывалось. Давал знать о себе испанский темперамент. Стоя под обжигающе-горячими струями воды, Харламов бесился от невозможности все исправить, вернуть тренера, которого уважал, боялся, восхищался, искренне обожал. И, в редкие моменты отчаяния, ненавидел. Переключив воду на ледяную, хоккеист, не сдержавшись, заорал, привыкая к низкой температуре. Одновременно с этим пришло решение — поговорить с Анатолием Владимировичем лично. Спросить обо всем и главное, постараться найти почву под ногами. Мир для Валеры с отстранением Тарасова, рухнул. В прямом смысле слова, пребывание на льду давалось тяжело, прежде всего, физически. Теперь не было опоры, защиты, надежного человека и безусловно мастера своего дела. — Пусть язвит, орет, цепляется, истязает, но лишь бы был… Лишь бы с ним, рядом, — лихорадочно, как в горячке, бормотал Валера, торопливо одеваясь. С волос, поспешно вытертых полотенцем, капало, но это было сущей ерундой. «Меня, дурака, поддерживал… Когда я там, в больнице, раскисал… А сам, как оказалось, отстранен был. Даже словом не обмолвился, для Анатольвладимыча спорт — это же жизнь, нет, даже больше! Так чего он молчал, боялся, что расстроюсь, как девчонка расплачусь? Пощадил? Да я…» — мысли валерины крутились вокруг любимого хоккея, пресловутой Канады, не менее любимого тренера — размышления о Тарасове в таком ключе были странными, но искренними, — и сумасшедших руководителей из Федерации спорта. Адрес Валерка знал и, быстро, насколько мог, направлялся к тренеру домой. Злился он на Анатолия Владимировича — за то, что не доверил, смолчал, замял, на руководство и Балашова, отвратительного бюрократа, мстительного, мелочного и тупого, на тот злополучный матч, который должен был угодить предпочтениям генсека ЦК КПСС.

***

На нужный этаж Харламов, с еще не высохшими волосами, трясущийся от напряжения и клокочущей внутри злости, вбежал, почти не сбив дыхания. Какая-то пожилая женщина проводила его осуждающим взглядом и что-то сказала, но Валере было все равно. Главный разговор ждал его впереди. Вдавив кнопку звонка в гнездо, хоккеист замер, слушая противную, бьющую по ушам трель. Шаги за дверью не заставили себя ждать и на пороге появился тренер сборной по хоккею. — Анатольвладимыч! Почему вы так? Не доверяете?! — с ходу начал взбудораженный молодой человек. Тарасов смотрел на него как всегда спокойно, с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди и даже отступил в сторону, пуская эмоционального подопечного в квартиру. — Молчали все, выставили дураком! Почему все знали, все, кроме меня? Не доверяете, думаете, что я такой пустоголовый, ничего кроме хоккея не вижу?! — разорялся Харламов во всю мощь тренированных легких. В полумраке коридора лицо Анатолия Владимировича казалось совсем белым и каким-то неживым. Только черные, притягивающие магнитом глаза горели ярче, смотря на Валерия в упор. Параллельно с воплями, молодой человек отметил, что пахнет чем-то неприятным, травами и больницей. Но эта мысль ускользнула, уступая место претензиям и негодованию. — Еще утешали меня, как мальчишку сопливого, когда я в больнице был… Уговаривали Боброва и Кулагина, чтобы меня вернули в сборную, — Валеру, что называется, «несло», он, поддавшись эмоциям, не сдерживал себя. — Не нужен мне такой хоккей, не нужен! Не хочу я в вашу чертову Канаду! К черту Балашова, тоже мне, вершитель судеб! И Бре… — Тарасов, не дав парню договорить, зажал ему рот ладонью, ибо слышимость в доме была хорошая. Чебаркуль замер, выдохся, обмяк, чувствуя на своих губах сухую, прохладную ладонь тренера. Пробрало до мурашек и засбоившего внезапно сердца. Оно совершенно иррационально замерло и забилось с утроенной силой. Валерий осекся, собираясь сказать еще много чего, выдохся. «Нельзя было так… С ним так нельзя. Это же сам Тарасов… А я кто, а я всего лишь нападающий из Чебаркуля…» — глупые мысли заставили смутиться и, сцепив зубы, замолчать. — Все? Пар выпустил? Подумай, Ва-лер-ра, что ты несешь. Пошли, — и, не дожидаясь ответа, хозяин квартиры прошел на кухню. Из номера семнадцатого словно весь воздух выпустили. Он, прооравшись, стал осознавать, что и кому наговорил, мгновенно захлестнуло чувство вины и стыда, щеки запылали. В ушах все еще звучало фирменное, раскатистое «Ва-лер-ра», отчего-то погладившее «по шерсти». — Садись, чего стоишь, — неожиданно спокойно произнес Тарасов, снимая с огня закипевший чайник. — А ты подумай, Чебаркуль, какое бы у тебя настроение было, если бы я тебе тогда об отставке сказал? Ты бы лапки сложил и продолжил хандрить, жалея себя несчастного. Разве не так? Харламов, пряча глаза, уселся на табуретку, осознавая, насколько прав его наставник. Да, он бы, услышав эту новость, «расклеился» окончательно и никакой борьбы за здоровье и спорт не последовало бы. — Простите меня, Анатолий Владимирович, мне не стоило приходить, орать на вас… Я не прав, мне лучше уйти, — Харламов было поднялся с табуретки, чтобы уйти и постараться забыть все, что он наговорил. — Сидеть, — привычные металлические нотки заставили послушно осесть обратно и передернуть плечами. — Ты не глупый парень, а ведешь себя как ребенок, не получивший конфету. Ты, Валера, рожден для игры. Со мной или без меня, ты просто обязан, слышишь, обязан, подготовиться к Канаде и поехать туда! Чтобы жить и играть! — И делать выбор каждый день… — совсем тихо, одними губами, продолжил молодой человек. — Простите меня, Анатольвладимыч, за то, что я так. Просто ведь еще тогда можно было что-то сделать, как-то повлиять… Тарасов отошел к окну, отодвинул тюль, выглядывая в темноту двора. Молчание было выразительнее и точнее любого крика. Глядя на выразительную спину человека, которого он боготворил, Валера отчетливо понял, насколько тренер устал. От борьбы за них — своих ребят, «тарасовцев», за хоккей, за свою точку зрения, борьбы с собой самим, с правительственной верхушкой, Федерацией спорта. Борьбы несмотря ни на что и вопреки. — Валер, ты скажи мне одну вещь, — непривычно тихо начал Анатолий Владимирович, по-прежнему не оборачиваясь. — Ты живешь хоккеем, грезишь им, готов жить на льду, тратить силы, нервы, здоровье… Терпеть тирана-тренера, — на этих словах Валера подскочил на ноги, протестуя. — Но тогда почему ты так себя ведешь? Хочешь, чтобы команда поехала без тебя? Чтобы тебя, такого молодого да горячего, закрыли тут навсегда? Или хочешь, чтобы всех наказали и не поехала вся сборная?! А, Валер? — Да нет, я не хочу, чтобы кого-то наказывали… Вы же сами учили, что надо защищать то, что дорого, что важно. Как детей, как Родину, — тут семнадцатый сбился, язык не поворачивался сказать те самые слова, признаться. — А сами… — Валера, я — взрослый человек, способный решить свои проблемы сам, — отрезал Тарасов и дернул верхнюю пуговицу рубашки в сторону, словно воротник его душил. — Не стоило тебе с Балашовым дружбу разводить… Нельзя, понимаешь? Каждое твое слово могут использовать против тебя. Гость разглядывал своего учителя из-под черной, лохматой челки, отмечая новые морщины, глубокую складочку между бровей, синеву вен на кистях рук, неожиданно изящные, музыкальные пальцы. Совсем необычными казались простая фланелевая рубашка, очки, лежавшие на раскрытой книге, теплая жилетка, висящая на спинке стула. Другой, домашний Тарасов Валере несомненно нравился. А что ответить на его разумное замечание, Харламов не знал. Он прекрасно понимал, что квартира, машина, выбитые деятельным Эдуардом Михайловичем, по сути, не так уж нужны. По-настоящему важной была только игра, хоккей… А все эти символы успешности, конечно, были приятными бонусами, но все же вторичными. — Мне кажется, что я не могу играть так, как раньше, — фраза, едва слетев с губ, показалась жалкой и хоккеист, сглотнув, все-таки договорил. — Какая без вас Канада? Это не честно. — А ты живешь ради Канады? Все только ради нее и наград? Валера, это мальчишество. Какая разница, я тренер, или Бобров, Иванов, Петров, Сидоров… Ты должен играть, ты — номер семнадцатый, тебя весь мир знает. — Простите, — вновь тряхнул челкой Харламов, весь этот разговор на повышенных тонах, эмоциональный, казался ему самой крупной ошибкой за последнее время. — Посмотри на меня, — тон, каким это произнес Тарасов, заставил Валерия поднять глаза от своих колен. — Сыграть в Канаде — мечта всей моей жизни. У меня не получилось, а вот у вас, Валерий Борисович, все еще впереди. Только ты решаешь, по силам тебе, или нет. — Точно. Я понял, Анатолий Владимирович, — Валера попытался робко улыбнуться и стал наблюдать за тем, как наставник вновь ставит чайник на огонь. — Будешь чай? Чебаркуль молча кивнул, удивившись такому переходу и от переполняющих его эмоций, выдал: — А варенье есть? Я вишневое люблю…