Всё будет как надо

Великий исказитель, темное сердце небытия, владыка, могуществом превосходящий каждое в отдельности произведение Эру, совершил на своём творческом пути только одну ошибку. Ошибку, о которой отчаянно жалел сейчас, шествуя оглушительно огромными залами и бесконечно холодными коридорами Утумно в одну маленькую келью, где уже ждёт его добыча и награда, перебирая в предвкушении косу цвета кровавого заката. Да — это было непростительной ошибкой… позволить всем этим тварям, заполонившим твердыню темного властелина, иметь голос — нужно было сотворить их немыми. Но поздно — теперь весь этот сброд суетился под ногами, орал, визжал, требовал внимания, уделять которое у Мелькора не было ни желания, ни… впрочем, отсутствия желания уже достаточно. За каждой дверью ждал проситель — самый смелый из своей стаи, а чаще — просто кого не жалко, все жаловались на других, молили о суде, требовали жрать, а жрать было нечего, корме друг друга, а чтобы жрать друг друга, нужно было разрешение, а вот драконам всё можно, а балроги опять снесли ворота, а ничего мы не снесли — оно так и было… Мелькор смежил веки. К счастью, все поняли, что в мгновение ока должны исчезнуть из поля зрения, и так и поступили — только наглый балрог задержался, с просьбой другого рода: -Нну, если не понравится — мне отдадите, -и гаденько ухмыльнулся. Мелькор рассмеялся: -Изыди. -Уже изошел, просто хотел занять место в очереди получше, — и на самом деле скрылся за дверью, состроив невинную морду. Вала волновался, и даже стыдно за это не было, повод был куда как весомый —, а вдруг реально не понравится? Что делать-то тогда — за ворота не выставишь (к тому же, видимо, их снесли), балрогам отдавать жалко, попортят, назад возвращать — не дождутся, развоплощать — стратегически неверно, а насиловать каждый раз — нет уж, Властелин слишком бесподобен для этого дерьма. Хотя вот, правда — к чему ж так волноваться — это же была страсть с первого взгляда — как Майрон смотрел на него тогда, когда увидел впервые, сколько ненависти и отвращения сияло в его глазах, раскаляя до бела янтарные звёзды… В тот момент подумалось, что если б Варда хоть раз взглянула на него вот так — точно была бы его. -Ненавидишь меня, малыш? -А ты не знаешь — тебя все ненавидят! -Но откуда же мне знать, если мне никто не говорит? Так начался их первый долгий разговор, закончившийся практически полным раскаянием Мелькора во всём спетом, таким глубоким, что заблудший дух осмелился испросить дозволения объять своего вразумителя — здесь главным было не дожидаться отрицательного ответа, а быстрым порывистым движением сомкнуть руки за спиной такого принципиального маленького майа — и тот на мгновение ослабел, как в раскаленных тисках, ладонь вала, расположившаяся между лопаток искусительного существа, ощутила глубокий, почти до стона, выдох… и в этот момент оба пропали — не смотря на то, что Мелькор был полностью убеждён Майроном в своей неправоте, оставалось всё-таки ещё чуть-чуть доубедить, до полного покаяния, ради этой благой миссии Майрон что-то врал Ауле о причинах своих отлучек, но отказаться от тайных встреч уже не хватало воли. Мелькор всегда давал Майрону выговориться первым, быстро приспособившись не слушать проповедь, благо, созерцание проповедника позволяло сделать это легко — он так усердствовал, сводил грозно брови, кривил тонкие губы (как раз на губы вала и смотрел по большей части), а в глазах бушевало негасимое пламя, потом под очаровательными, берущими в плен веснушками проступал пунцовый румянец — ну тут даже узник бы сорвался с места, и вала, порывисто обняв колени майа, постепенно, но неизменно притягивал его к себе — в первые встречи осторожно целовал уголки губ, едва касаясь, но по распахнутым губам жертвы понял, что если будет добиваться его уж очень медленно, то кто-нибудь может добраться до Майрона раньше. Майа бессильно закрывал глаза, и тогда напутствуемый касался губами его век, бережно, так, что вскоре Майрон сам начинал искать на ощупь поцелуи своего без пяти минут повелителя, и Мелькор едва слышно пел над его губами любимую песню, перемежая слова касаниями — про то, что нет добра и зла, а придумали добро и зло другие валар для всяких простачков, про то, что в плотских желаниях нет грязи, что он, Майрон, был спет чувственным и красивым — превосходным, чтобы познать счастье страсти, а не для того, чтобы всю вечность молотом махать, и как можно быть преданным мастеру, который сам создал таким, а теперь запрещает исследовать мир и себя. Как именно можно исследовать себя, Мелькор тоже на всякий случай пел, нежную фиалку надо было как-то оснастить перед предстоящими горизонтальными баталиями. После этих песнопений Майрон каждый раз убегал, в растрепанных чувствах поправляя разворошенные одежды, но каждый раз возвращался, пока в конце концов не забыл дорогу домой. Точнее, пока вала не стал его домом, правдой, хозяином — и поклонником, что уж тут скрывать. На самом деле, неизвестно, сколько он бы ещё мялся в нерешительности, если бы однажды Мелькор не бросил в костёр его рубаху: -Идём со мной, малыш, мы же оба знаем, что это случится — идём со мной сейчас. -Но это не честно! Я просто не могу явиться обратно обнаженным по пояс! -Малыш, ты всегда знал, кто я такой… И они ушли. За один коридор до заветной двери в голове роились нелепые мысли. Что сказать, как войдёшь? „Ждал меня?“ „Скучал по мне?“ „Как дела…“ — Мелькор припечатал кулаком какую-то мелкую тварь — какая же всё-таки пошлость. „Раздевайся!“ — хотя это хотелось получить без приказаний, вот прямо с порога, без всяких слов — распахиваются полы длинных одежд, в нетерпении приоткрываются губы, майа отставляет чуть в сторону стройную ногу и медленно поводит бедром… -Ждал меня? Майрон сидит на кровати, глядя в пол. -Да. -Ты не рад мне? Мелькор садится рядом и притягивает к себе Майрона, вяло упирающегося ему в грудь руками. -Рад. -Ты боишься? -Боюсь. -Чего же? Ты не желаешь видеть меня рядом? -Желаю, — во взгляде майа проступил блеск, — я… пробовал сам, представляя тебя — так как ты мне пел, помнишь? Я очень боюсь, что не понравлюсь тебе. Как?! Как развязываются ленточки на этом подарке, и кто в Утумно вообще дал ему столько одежды… Однако вместо того, чтобы уничтожить ненавистную упаковку взглядом, вала решил поиграть по излюбленным правилам: -Малыш, что мне может не понравиться? Расскажи, как ты делал? (…так, шнуровка под рукавом — хорошо хоть не на спине…) Майрон снова опустил очи долу и поджал губы. Если он сейчас ещё покраснеет — будет взят без объявления войны. — Я… касался себя… и проникал… я не могу — ты так смотришь — у меня голова кругом, когда я… возбуждаюсь (ну вот, покраснел, где концы шнуровки…), я становлюсь сам не свой, не знаю, как остановить это (и сосочки сжались — сейчас же отогревать!) … -Но это не надо останавливать, будь собой, мне обязательно понравится, если ты не будешь себя сдерживать! -…а если я в порыве испорчу что-нибудь? Порву твоё одеяние… (интересно, у валар есть дни рождения? Видимо, это сегодня) Вала улыбнулся во все зубы, треклятые громоздкие тряпки давно были побеждены, руки беспрепятственно изучали… не столько тело, сколько его реакции — как же восхитительно Майрон закусывает нижнюю губу, когда большие пальцы вала задевают ареалы на груди его первого майа… -А ты пробовал играть с язычком? -Как это? — выплыл из сладкого забвения голос Майрона. -Малыш, вот всегда ты не дослушивал мои песни до конца —, а я старался, между прочим. Вот смотри, — и вала обхватил губами восхитительный чувствительный сосок своего майа, чуть касаясь кончиком языка, отчего Майрон невольно застонал, откидывая голову на плечо, обзор стал ещё лучше. -Попробуешь? Ты же хочешь, чтобы нам понравилось и не было больно? — без дальнейших объяснений, Мелькор проник в рот Майрона фалангой большого пальца. Тот, казалось, только этого и ждал, так плотно сжались влажные стенки вокруг. Второй большой палец тоже пошел в дело, не давая покоя влажному соску. Мелькор попробовал поиграть с языком Майрона — и тот тоже не разочаровал, живо отвечая на все манипуляции, такой юркий и, судя по всему, от природы шаловливый — абсолютно невозможно больше терпеть! — Это немного больше — ну хорошо, существенно больше —, но ты должен постараться и охватить его весь, чтобы нам было потом очень хорошо, — вала препроводил рыжую голову тяжелой ладонью туда, куда следовало. Когда цель находилась на расстоянии вытянутого языка, Майрон растеряно посмотрел на своего властелина снизу вверх, не веря, что всё это поместится у него во рту… Мелькор нежно помассировал затылок своей добычи, прямо под косой - да, ты всё понял правильно, — и в следующее мгновение усердный майа вобрал всё предложенное полностью, пропуская неожиданно глубоко, сглотнул — блаженный стон хозяина сотряс стены. Мелькор откинулся на ложе, вытягиваясь и закладывая руки за голову, в которой не осталось ни одной мысли — если б у него была ещё одна вечность, он провёл бы её так, в соединении плоти, вечно желающей брать, и другой, отчаянно жаждущей принять, и замкнуть этим аккордом бесконечность мира вокруг. Не надо было ни о чём беспокоиться — майа был великолепен, усерден, талантлив — не забывал давать работу ни щекам, ни языку, ориентируясь по стонам повелителя, баланс стремительно приближался к идеальному. Мелокор абсолютно ничего не имел против того, чтобы дать себе разрядку именно так — в конце концов, Майрон хотел, чтобы его вала понравилось, а добрый хозяин иногда должен прислушиваться к желаниям своих подданных — казалось, что расслабились и вытянулись не только мышцы земного воплощения, но и всё естество Мелькора, всё чаще будоражили тело вспышки удовольствия, когда проворный язычок плясал на уздечке, спускался ниже, даже туда, где Мелькор и надеяться не смел ощутить его в дебютном выступлении — всё пространство между расслабленных бёдер находилось в его власти, проворные пальцы помогали, чтобы ни один участок не остался без внимания. Видимо, Майрон делал то, что доставляло удовольствие ему самому — сжимал плоть, в то же время расслабляя пальцами мышцы ниже. Свободная рука майа плотно обхватывала низ живота Мелькора, и только добавляла жара, инициатива не всегда должна быть наказуема. Мелькор уже чувствовал, как истома накапливается под твердой рукой Майрона, ему хотелось не только ощущать, но и лицезреть момент своего триумфа, для чего владыка приподнялся на локтях. Его взору открылась сказочная в своей красоте картина — старательный майа, увлеченный до самозабвения своим делом, к которому имел прирожденный талант — и тут взгляды их встретились. Заместо тёплых янтарных глаз его драгоценного малыша Мелькора сверлили столпы белого пламени. Вала и раньше замечал, что в моменты обличительного экстаза, или на особенно волнующих моментах их музыкальных экзерсисов из глаз Майрона начинает как будто литься белый свет. Почему-то Мелькора это на самом деле беспокоило, но он успешно списывал всё на собственную увлеченность: «„У предмета его порочной страсти загорелись глаза, “ — дожили, Мельк, подбери сопли, » — ухмылялся он в такие моменты. И, оказывается, упустил искру, породившую дикий огонь. В следующее мгновение пришло осознание, что вала не контролирует уже больше абсолютно ничего — ученик, глядя не своим привычным взором строптивого, но покоренного существа, а светом безумной далекой звезды, вскочил на ложе, задрав бёдра ошарашенного владыки так, что голова его беспомощно откинулась на простыни. Сопротивление было бессмысленно, теперь-то Мелькор понял, чего боялся этот грёбанный маньяк в личине заблудшего барашка. „Ауле, проклятый извращенец — по каким сусекам ты наскрёб такое…“ — мысль была прервана резким проникновением в святая святых, куда не проникал ещё ни один… никто, вала мог развоплотить за косой взгляд, за не вовремя сказанное слово — да просто так, встав не с той ноги, и он способен сделать это прямо сейчас, мог, по крайней мере, отшвырнуть больного на всю голову ублюдка, но… не стал. Мышцы были предварительно расслаблены, так что треклятый естествоиспытатель быстро и без труда добрался до точки, прикосновение к которой отбрасывало за грань блаженства. Майрон, или тот, кто ещё минуту назад был Майроном, держал своего искусителя крепко, методично натягивая на себя, каждый толчок достигал цели, разнося по телу волны экстаза, и не только от трения кожи о кожу, но и от небывалой доселе возможности отдаться чужим рукам, потерять контроль и быть ведомым… Развоплощение откладывалось, по меньшей мере, до окончания вероломного акта насилия: „Но если этот уродец посмеет кончить раньше, будет испепелён мгновенно!“ — Мелькор гневно посмотрел снизу вверх. Картина разительно отличалась от предыдущей — вытесанные из камня ладони, закаленные в кузнях мироздания, такой же каменный торс и искаженное одержимостью совершенное лицо, залитое космическим излучением, и подрагивающая, выпускающая смазку плоть самого вала — тот изогнулся, как мост, переброшенный между мирами, и излился под собственный яростный крик и рычание майа, который тоже в этот момент летел в бездну… Поначалу глаза отказывались видеть, мышцы — двигаться, мозг — желать. По мере возвращения возможности двигаться, Мелькор приподнялся на руках, ещё не чувствуя своего тела. Пару раз моргнув, сфокусировался на ярком пятне — это был его прежний малыш, целующий колени своего вала (дада, его), шепчущий мольбы простить и не сердиться, если что-то прошло не так, жаркие клятвы и заверения в вечной верности и преданности. -Хозяин, я был к тебе недостаточно внимателен? Ты испачкался… Сейчас я всё исправлю! — и принялся усердно слизывать с тела своего повелителя обильно выделившееся семя. Развоплощение откладывалось ещё как минимум на пару минут. -Эй, парень, ты там поосторожнее, не заводись, — предупредительно отстранил старательного майа Мелькор, когда тот уже готов был приняться за последние капли, оставшиеся непосредственно возле „эпицентра“, — остынь чуть-чуть, есть-пить хочешь? Майрон нырнул головой под широкую ладонь повелителя: -Тебе не понравилось, я так и знал, я чудовище… — в отчаянии шептал он. -Ну не то, чтобы не понравилось, не кори себя уж так, я просто… не привык. Но твоя страсть, бесспорно, сделает честь любому, самому превосходному существу, — милостиво улыбнулся Превосходное Существо, — и нет на свете такого чудовища, кого бы я в конце концов не взнуздал, — вала погладил большим пальцем румяную скулу под своей ладонью, Майрон принялся в порыве благодарности ловить его руки губами. -А ты… дозволишь мне доставить тебе удовольствие ещё раз? — Мелькор подозрительно взглянул в янтарные глаза, в уголках которых уже появился опасный блеск. -Малыш, мы не можем всё время проводить взаперти, вернёмся к этой теме чуть позднее. А пока — не теряй присутствие духа, одевайся и следуй за мной — один не в меру инициативный балрог жаждал с тобой познакомиться, — вала блаженно улыбнулся, представив морду балрога после такого неожиданно закончившегося „знакомства“. -Только помни, малыш, ты никак не должен выдать, что происходит между нами, — Мелькор поцеловал огненную макушку. -Но… ты же сам говорил, что в этом нет ничего… грязного! -Конечно нет, нам нечего стыдиться. Просто я хочу, чтобы у нас с тобой была общая тайна, — вала придержал почти счастливого Майрона под спинку, выводя из духоты замкнутого пространства в незнакомый мир снаружи.