Точность и исключения

— Две секунды. Вот так — вместе, синхронно, не сговариваясь. Они так и говорят, и вырубают противников, и идут за капитаном, уже убежавшим далеко вперед. Говорят, что настолько точные действия и мысли могут быть только у тех, кто максимально доверяет, верит и знает своего партнера. У тех, кто готов положить жизнь за того, кто стоит рядом с тобой, плечом к плечу. Зоро бы сказал, что это все чушь собачья. Санджи бы сказал, что у них все иначе. И вообще, какие такие «они»? Есть он, есть его накама, среди которых расцвели прекраснейшие леди Грандлайна — ведь не будь оно так, вряд ли бы он остался на корабле. Сошел бы в первом порту, положив глаз на первую красавицу. А еще есть чертов маримо, об которого Санджи регулярно спотыкается. Нарочно, стоит сказать. С точностью, достойной старинных и ценных часов в какой-нибудь антикварной лавке. И с такой же точностью маримо просыпается, сыплет такими ругательствами, которые Санджи и в Барати-то редко слышал, хватается за катаны, желая укоротить либо ноги, либо челку дурацкого кока. И опять завязывается потасовка, которая — опять же, с точностью до секунды! — минуты за полторы прекращается мощными подзатыльниками Нами. Или же воплем Луффи, увидевшего на горизонте новый остров. Это уже случайные переменные, которые Санджи просчитать не в силах — да и не нужно, особо-то. Он готовит обед, практически бесшумно скользя по камбузу — гремит разве что посуда, да и в кастрюлях бурлит свежий суп. Но даже это не мешает Санджи ощутить, почувствовать, увидеть чуть ли не спиной, как в камбуз медленно, вальяжно проходит Зоро. Зевая во весь рот, маримо плюхается на диван, и Санджи кажется, что он сейчас потребует выпивки — обычно так всегда и бывало, именно в эти моменты. Бывали, конечно, редкие исключения, которые Санджи не мог просчитать даже с улучшенной Волей наблюдения. Они не укладывались в логику повседневной жизни, в логику жизни вообще — быть может, потому, что происходило все лишь на инстинктах, которые у Зоро явно преобладали над рассудком. Нет, Санджи не считал его идиотом — если, конечно, дело не касалось способности маримо заблудиться в трех соснах —, но не мог не признать, что в этом чертовом мечнике было больше животного, чем человеческого. Демонического даже, как сказала бы Робин-тян. — Эй, кок. Услышав эти слова, Санджи осознал — вот оно, то самое исключение. Случайная переменная. * * * Зоро видел все вокруг себя иначе. И нет, не потому, что он потерял один глаз и был вынужден смотреть на вещи под другим углом — хотя нельзя сказать, что это не пошло ему на пользу. Так уж вышло с самого его рождения. Как когда-то в Куине он видел больше воинского духа, чем слабой женщины, которой она стала со временем себя считать, как позже, намного позже, он увидел в Луффи человека, за которым можно пойти — и никак не откажешь, сам ведь возьмет за шкирку и потащит, зная, что тебе нужно на самом деле. Помимо этого, Зоро видел в капитане нечто шальное, дразнящее, как порывы морского бриза, этакий дух свободы и жажды жизни — чему нельзя было подобрать точного определения. Вот остальные были намного проще. Нами вон легко можно сравнить хотя бы с монеткой — вроде бы маленькая, особо ничего не стоящая, а стоит подобрать, потереть пальцем — и она блестит на солнце, и становится видно, насколько ценен металл, из которого ее выковали. Усопп, несмотря на свою трусость, похож на простого парня из глубинки, которые смог побороть себя и свой страх перед грядущим — минуточку, да ведь он такой и есть. Храбрящийся, пропахший порохом и травами, притащенными откуда-то с островов, куда его отправил когда-то Кума. Чоппер, устроившийся у Зоро на коленках подремать, сейчас больше похож на ребенка —, но стоит ему проснуться, восхититься очередной диковине за бортом или в облаках, как Зоро видит в нем потенциал того, кто готов весь мир обойти и изучить по крупинке, лишь бы знать побольше и суметь исполнить свою мечту. Где-то над головой шелестят страницы книги, читаемой Робин —, а Зоро кажется, что он слышит шелест жухлой листвы в заброшенном храме на всеми забытом острове, и сердце чуть замирает от предвкушения встречи с чем-то опасным, в том храме обитающим. Словно почувствовав это, Робин улыбается Зоро и вновь возвращается к чтению. А тот — ко сну, прислушиваясь к урчанию огромной машины, в которую превратил себя Фрэнки. Зоро скорее предугадывает. чем не ожидает очередного удара ногой по ногам, и последовавшего за этим потока брани в свой адрес. Скорее по привычке он достает катаны и начинает грызться с ублюдочным коком, который умудряется размахивать длинными ногами прямо в нос Зоро, не уронив подноса с пирожными. Зоро почему-то кажется, что эти ноги похожи на стрелки часов — сравнение не выходит из головы даже после того, как по ней прошелся тяжелый кулак Нами. Глупости. И все же, отмечает Зоро, бесшумно входя в камбуз и устраиваясь на диване прямо позади кока, в этом придурке есть что-то, похожее на часы. Он один не получил никакого сравнения или олицетворения, поскольку единственное, что Зоро мог бы о нем сказать — в коке, пожалуй, слишком много бабского. И руки, что режут, взбивают и перемешивают совсем как руки простой женщины-кухарки, даже изящнее. И выдержка, свойственная скорее каким-нибудь благородным дамам — хотя вряд ли даже дамы так себя ведут… да и имя у кока больше звучит как бабское, почему Зоро и не хочется произносить его вслух. — Эй, кок, — вот так намного лучше. Проще, короче, понятнее. Сразу ясно, кем Зоро видит этого поварешку. А ему почему-то это не нравится — вполоборота оборачивается и выдыхает сигаретный дым: — Чего тебе? Бухла не дам. — А я и не просил. — О, прошу прощения, любезный…, а вы кто, тогда, к дьяволу, такой? Я не знаю трезвых мечников на этом судне. Зоро не отвечает на эту набившую оскомину шуточку. Даже в остроумии кок точен как часы — и потому дико скучен. Однообразен, и сам об этом догадывается — плечами вон передернул, словно сбрасывая с плеч что-то. — Обед будет готов через десять минут, — внезапно говорит кок. И снимает с запястья наручные часы. И, как обычно, укладывает их на обеденный стол, оборачиваясь к Зоро. Тот воспринимает это как сигнал к действию. Как всегда. * * * Без чувства времени как-то проще, думает Санджи, с вызовом глядя на развалившегося на диване мечника. Без часов, что обычно отягощают руку, кажется, что не стоит никуда спешить. Что больше нет никаких законов, правил и расписанных поминутно действий, которые въедаются в жизнь привычками, односложными фразами и действиями. Санджи бы никогда не смог назвать рваный, грубый поцелуй привычкой. Как часто и однообразно бы маримо такое не проделывал, жадно усмехаясь ему в рот. Потому что это не привычка и даже не обыденная часть жизни. Они падают на пол, переругиваясь, закатываются под стол — это что-то новенькое — и Санджи, совершенно случайно скользнув по дурацкому зеленому халату, нащупывает каменный стояк. Чуть сжимает, с удовольствием вслушиваясь в шипящую ругань маримо, обещающего расчленить прямо тут, под столом, и потом подать на ужин всей команде. Санджи смеется, раздевая его. Угрозы эти сродни детским страшилкам — смысл убивать кока, если кроме него, на корабле никто толком и готовить-то не умеет? — Хорош ржать, поварешка, — шипит Зоро над ухом. — Десять минут. — Восемь. — Да похер. Они целуются и дрочат друг другу быстро, ритмично, невзначай прислушиваясь к шуму снаружи. Иначе Санджи просто не может объяснить, почему его ритм так совпадает с воплями Луффи, зовущего Усоппа посмотреть «во-о-от такенную рыбищу, из нее Санджи офигенский ужин сварганит». И так же необъяснимо, почему хриплое дыхание Зоро так хорошо сочетается с задорной мелодией, что наигрывает где-то вдалеке Брук, под аккомпанемент аплодисментов то ли Чоппера, то ли Усоппа. Над головой — или за стеной? — задорно стучат каблучки Нами-сан, кроме нее, некому носить такую изящную обувь, Робин-тян любит обувь полегче и попроще. Каблучки стучат, ритмично отсчитывая толчки в руку Санджи, его еле слышные ругательства, когда жесткие, крепкие пальцы Зоро сильнее стискивают его член, словно грозясь оторвать ко всем чертям как победный трофей. Санджи криво усмехается прямо в ублюдочный оскал маримо, сам сильнее стискивает пальцы, словно в руке у него кухонный нож, а не чужая плоть — и ускоряет движения, с удовольствием наблюдая за злобно-азартным взглядом, в котором только дурак не прочитает «ну держись, засранец, я тебе устрою!» И Зоро устраивает — опрокидывает Санджи на пол, зачесывает всей пятерней его волосы, хмыкает, увидев обе брови кока — в очередной раз, но без насмешки. И заявляет: — У тебя даже брови бабские. — Да что ты говоришь, — ухмыляется Санджи, резко толкаясь вперед, сильнее сжимая пальцы, с пьяным удовольствием слушая ругань маримо. Тот прижимает его к полу и сделав несколько быстрых рваных движений, замирает, хрипло выдыхая прямо на ухо. И, как ни странно, ритмичность звуков снаружи пропадает, словно вся команда до этого старалась быть на одной волне с ними двумя, но потом оставила эту затею. И только стук крышки на кипящей кастрюле странным образом сливается со бешеным стуком сердца Санджи. — Минута, — выдыхает он и медленно выползает из-под Зоро, а затем и из-под стола. Быстрыми и точными движениями приводит себя в порядок, когда как маримо всего лишь приглаживает взъерошенные зеленые лохмы и поправляет сбившийся халат. — Руки вымой, — бурчит Санджи по привычке. И Зоро, по привычке же, идет к рукомойнику. В их жизнь снова возвращаются постоянные переменные. До очередного случайного исключения.