Red shoes

Минсок, вообще-то, он из тех людей, кто умеет брать себя в руки лучше, чем большинство населения земли. Он умеет принимать данность с поистине христианским смирением, хотя он и не имеет отношения ни к одной из мировых конфессий. Он умеет просто выдыхать, закупорив всё глубоко-глубоко в себе, и идти дальше. Работать. Оправдывать новые и новые, бесконечные надежды и ожидания чужих, по сути, людей. Потому что так надо, так положено, потому что кто-то же должен это делать. Так было, когда его представили тем, кто должен был стать его второй семьёй на ближайшую плюс-минус бесконечность лет. Минсок представлял себе свою карьеру не совсем такой (если честно – совершенно не такой), - блестящие штаны и майки в перьях со стразами не входили в его планы, как и необходимость фансервиса и одиннадцать невероятно странных, чересчур тактильных, шумных парней. Нет, он знал, что будет в группе. Но не одиннадцать же. Это же просто какой-то мини батальон. Sexual revolution. Но Минсок принял это, как должное, просто пожал плечами и смиренно влился в этот вечно сияющий, обнимающийся, рассыпающий вокруг себя тонны эгьё и секса водоворот. Потому что он всегда хотел петь. Хотел стоять на сцене и показывать людям своё сердце, свои мысли, свои чувства. Ну, или что-то вроде того. Принять необходимость быть придурком, вести себя на людях глупо и постоянно что-то говорить было особенно сложно, но судьба проявила подобие милости, и этого очень скоро перестали требовать. Молчаливый хён, такая фишечка группы. Что касается sexual revolution, это тоже отдельная история. Отдельное смирение. Дело в том, что Ким Минсок всю жизнь считал себя абсолютно нормальным в плане личных отношений. Нет, он не был ни бабником, ни ботаником, как большинство его сверстников, он не ухлёстывал за девушками, но и не боялся их. Просто знал: однажды он встретит Ту Самую, сделает ей предложение в каком-нибудь крайне романтичном месте, женится, и она родит ему пару очаровательных детишек. Нет, он допускал, что всё может быть немного не так (но его дурища-судьба, видимо, не очень хорошо знакома с понятием «немного»). И когда ему, буквально как кирпич с двадцать пятого этажа, на голову свалился глазастый и вечно либо ржущий, либо жрущий Лу Хань, Минсок немного офигел. Потому что Лу Хань был обалденным. Он был... Он был отвратительным, совершенно не таким, как сам Минсок, он был его «копией в негативе», и это безмерно раздражало, с первой секунды. Начиная с того, что это не вполне человеческое существо выглядело на порядок младше своего возраста, вечно везде совало свой нос, и, что самое ужасное – ничерта не стеснялось, и говорило, говорило, говорило... и заканчивая тем, что Лу Хань был неряхой, пофигистом и тактильным маньяком, в душе не ведающим, что такое «личное пространство». Лу Хань был той самой противоположностью, встретив которую, уже не можешь жить без. Сердце набухало любовью, как бутон соками, и грозилось вот-вот лопнуть. Единственное, что у них было общего, это половая принадлежность, и, естественно, в этом была основная проблема. Выносящая мозг. Но Минсок всегда умел смиряться, поэтому он принял и этот каприз своей судьбы без вопросов. Тем более, что Лу Хань был, мягко говоря, не против, хоть по началу и казалось, что он это не серьёзно. Но шли месяцы, сплетаясь в годы, а глазастая идиотина и не думала никуда деваться, раз и навсегда послав всё окружающее нахер. Лу Хань всегда просто делал то, что его душеньке угодно, и ни с кем не считался. Только с Минсоком. Когда тот совсем уж уставал от рабочей круговерти, шума и блеска, только Лу Хань мог словно остановить всё одним жестом, словно нажать на мистическую кнопку «pause», и становилось тихо. Лу Хань умел, при всей своей энергичности и болтливости, распространять вокруг себя такую тишину, что моментально забывалось всё плохое. Он просто утаскивал измученного Минсока в какой-нибудь укромный уголок (он мог бы делать это хоть на центральной площади Сеула под прицелом сотен камер, но Минсок не мог, и приходилось таиться), обнимал своими тощими руками, тыкался носом в нос и просто улыбался. Долго, так долго, что Минсоку, не привыкшему к таким откровенным проявлениям чувств, становилось неловко. А потом Лу Хань (просто Лу, когда они наедине) начинал говорить, своим смешным голосом, своим подвижным ртом говорить такие вещи, что Мин и не подумал бы смеяться. И все эти слова, бесконечные слова (Мин помнит каждое до сих пор), всегда сводились к одному простому смыслу: у тебя есть я, я всегда на твоей стороне, мы всегда будем вместе, даже через тысячу лет. Минсок верил. Безоговорочно, наивно, но твёрдо верил каждому слову, блеску лукавых глаз, хитрой улыбке, тёплым пальцам. Он верил своему парню (как бы это ни звучало), своему спасению, своему любимому человеку. Потому Что Лу Хань (просто Лу, когда они наедине) – вот его религия, никому неизвестная, но единственно верная. Он верил, и это давало ему силы, буквально взращивало крылья у него за спиной. Эти тихие, и даже наверное немного банальные обещания просто помогали жить. Поэтому вскоре он забыл, что с Лу ему когда-то приходилось смиряться, он просто был с ним, он был чертовски счастлив и чертовски любим. Но ничто не вечно, как сказал бы какой-нибудь долбанный философ, и, в один страшный (коим он не казался в начале) день Лу Хань просто не вернулся из Китая. Минсок, если честно, ещё не отошёл на тот момент от потери Ифаня, это было, правда, очень, очень тяжело. Без Ифаня он чувствовал себя словно калекой, хотя они никогда не были особо близки. Справиться с этим помогало только осознание того, что его лупоглазое и вечно то жрущее, то ржущее и не вполне человеческое существо рядом... А оно вдруг, никому ничего не сказав, не предупредив, вдруг взяло и исчезло. То есть, исчезло совсем, со всех экранов радаров. Вот говорят, «словно вышибло почву из-под ног», да только понимает ли кто-нибудь, что это значит на самом деле? Больнее всего Минсока ударило то, что Лу Хань (теперь, видимо, и речи быть не может ни о каком «просто Лу») ничего, ни-че-го не сказал именно ему, Минсоку. Ни одного, даже самого тончайшего намёка. Никакого предупреждения, подсказки. И ни малейшего оправдания. Не попрощавшись. Прощаться всегда невыносимо больно, - Минсок раньше был уверен в этом, что ничего страшнее прощания с любимым человеком не может быть. Ан нет. Без прощания куда больнее. Невесомость. Никакой почвы под ногами. Никакого будущего, только стотонная тяжесть воспоминаний, бесконечных, тяжелых. Сладких, спокойных и нежных, и от этого невероятно ядовитых. Минсок не мог, не мог справиться с этим. Он стал молчалив сверх меры, закрыт, замкнут и совершенно нелюдим. По первости. А потом... А потом он взял, и смирился. Смирился в один миг, принял без роптания, потому что если твой бог и покидает тебя, на то его право. Он просто принял правду таковой, какая она есть. Но это не так-то просто, смирение никогда не давалось таким трудом. От постоянной работы с собой, со своими воспоминаниями, Минсок вдруг стал словно совершенно другим. Шумным, весёлым, даже дурным. Он словно забыл, что он не тактильный, не общительный и ненавидящий выглядеть глупо. Думать о том, что ты в очередной раз выставил себя дураком куда легче и приятнее, чем думать о том, что было, и чего больше не будет. Обо всех поцелуях (Боже, боже, он помнит действительно каждый, за все эти годы! Дурак, дурак, он целовал так непозволительно редко!), о тёплых, ловких пальцах, о всех искренних клятвах, скомканных признаниях и скомканных же простынях. О стонах, тихих и громких, нежных и хриплых – Лу умел (только не думать о том, что умеет до сих пор!) так стонать, что у Мина волоски на руках становились дыбом, и переставало получаться дышать. Ничего, слаще этих стонов. Не знать о нём ничего. Не смотреть, не искать. Не думать, не помнить, не вспоминать. Не думать, не помнить, не вспоминать. Не думать, не помнить, не вспоминать... Со временем эта мантра превратилась в личностное качество, вросла под кожу, стала частью взбалмошного и иногда чересчур весёлого на людях Минсока. Смирение. Просто смирение, огромное, как застывшая где-то в глубине любовь. И всё было бы хорошо, и можно было бы ставить точку, переходить к кому-нибудь более интересному и яркому, с Историей и Приключениями в жизни. Но нет. Не тут-то было. Чёртов Лу Хань, видимо, решает в какой-то момент, что негоже покинутым им мальчикам жить спокойно. Иди дурища-судьба, или кто там отвечает за Мина на небесах. Минсок сидит в своей спальне, лениво и сонно проглядывая обновления в соцсетях. Дурная привычка, пагубная. Ох, пагубная... Чёрт знает, почему, но в ленте новостей оказывается пост, всего одна фотография, но Минсок как-то в один миг теряет все силы, даже для того, чтобы просто пролистнуть и не смотреть. На фотографии чёртов Лу Хань, улыбаясь своей невероятной улыбкой то ли божества, то ли болезного на голову, в смешной мешковатой одежде, сидит на сцене... И всё бы хорошо, но на его ногах алые блестящие туфли на каблуках. И понятно, что это лишь очередная безумная фантазия сценаристов, и что Лу Ханю в них неудобно, да и эстетики в этом зрелище – круглый нолик... Но Минсок, наверное, впервые с тех пор, как стало понятно, что этот мудак не вернётся, чувствует на щеках горячие слёзы. Вот так, просто, в один миг. И снова земля уходит из-под ног, и едва сросшиеся края трещин в груди с треском расходятся, обнажая самые чувствительные нервы. Красные туфли. Лу смеётся. Лу. Просто Лу, как тогда, когда они оставались наедине. Минсок глупо всхлипывает, как маленький, сохраняет фотографию и, сам не ведая, что творит, ставит её на заставку мобильного. Выключает свет, забирается под одеяло, и просто смотрит на этого придурочного, невероятного, не вполне человека. Отвратительного, раздражающего, но самого родного. Чуть больше года. Господи, как долго... Как долго! Мин даже говорит это вслух. - Что «долго»? – Интересуется Чанёль, которому до всего есть дело, но Мин только отрицательно мычит и мотает головой. Как долго, господи, он не жил. А Лу там живёт, его жизнь полна, и до сих пор – ни одного сообщения, ни единой весточки. И надо бы злиться, тешить гордость, самолюбие, лелеять душевные раны. Но Мин только снова всхлипывает глупо, и улыбается, до боли в отвыкших от искренности скулах. Минсок всё смотрит, смотрит на эту фотографию, представляя, как он бы осторожно взял эту худенькую ногу чуть влажными ладонями, как поцеловал бы выпирающую косточку над ступнёй... А Лу бы смеялся, дёргался, задушенно шипел, что ему щекотно. От этих мыслей становится так тепло-тепло внутри, и так остро, что дышать становится трудно. И, впервые в жизни, способность принимать данность таковой, какая она есть, способность смиренно принимать всё происходящее даёт сбой. Минсок решительно встаёт с постели, откинув одеяло, кивает сам себе, и выходит из комнаты под удивлённым взглядом Чанёля. Только никому Мин ничего объяснять не собирается. Вот ещё. Пошли все к чёрту, решительно – к чёрту. Минсок ходит по квартире кругами, распугивая сонных соседей, и только один Чондэ как-то так понимающе улыбается, что сил у Минсока становится ещё больше. И ни единой тени сомнения. Он, напружиненный, напряжённый и всё так же улыбающийся, находит Исина (по счастливой случайности находящегося дома, но не это ли Знак?!) и требует у него номер Лу Ханя. Громко, даже не думая скрывать от кого-либо свои намеренья. Исин сначала что-то мямлит, о том, что он должен спросить, что не стоит, и вообще... А потом заглядывает другу в глаза, и моментально перестаёт бубнить, а открывает нужный контакт и протягивает телефон. У Минсока дрожат пальцы, когда он вбивает номер в память своего телефона. А потом он снова принимается нарезать круги по общежитию, просто рассматривая своего вечно юного бога на фотке, вечно юного бога в красных женских туфлях. Мечется, волнуется, отгоняя мысли о том, что он будет делать, если ответа не будет. Если ответ будет холодным. Если Лу (Лу Хань, но об этом думать совсем паршиво) в ответ напишет «а кто это?». О том, что в два часа ночи человек их профессии либо работает, либо глубоко спит, выжимая из краткосрочного отдыха максимум пользы. Наплевать. Минсок мучается, изводит себя сомнениями, набирает сообщения, одно за другим, и стирает, стирает... И время уже за три, а сообщение так и не отправлено, и даже вездесущий Пак Чанёль теряет к нему свой неуёмный интерес. И именно в тот момент, когда все прячутся в своих норках, и в квартире наступает полная тишина, Минсок пишет, словно и не сомневался, словно и не было пропасти между ними, обид, разбитых сердец и непростительных ошибок. «Туфли тебе очень идут, ей-богу, я уже пару часов не могу из-за них спать». Без приветствий, смайликов и оправданий. Минсок закрывает глаза и намеренно кладёт телефон на стол дисплеем вниз, чтобы не гипнотизировать его взглядом. Телефон жужжит буквально через пару минут, оповещая о новом сообщении. У Минсока руки не только дрожат, но и мокнут от волнения, он не с первого раза снимает блок, и, с замиранием сердца, читает. Привычная, но уже подзабытая куча смайликов, значков и эмоций. И никаких вопросов и оправданий. «Я знал! Я знал, что тебе понравился, Мин-а! Я ждал, что ты напишешь. Мой корейский становиться немного худший, да?» «Да», - просто пишет Мин, поднимает лицо к потолку, и вдруг звонко, искренне смеётся в голос, поднимая всех соседей на уши. «Сердитая булка», - Лу (просто Лу, когда они наедине) смеётся там, в своём Китае, Мин знает это и без всяких смайликов. – «Вы скоро будете в Пекине, я читал. Встретимся?» «Ты придёшь в туфлях?» - Мин смеётся в ответ, не понимая, жив ли он ещё, или уже не совсем. «Если ты меня поцелуешь~» - Мин знает, что глаза его бога сейчас превратились в лукавые щёлочки в лучиках смешливых морщинок, и это знание – лучшее, что у него когда-либо было. - Поцелую. «Поцелую», - он пишет это в ответ, и ни на миг не сомневается, что его Лу не кокетничает, он правда ждал, и правда хочет, и правда будет вкусно-вкусно целоваться в ответ, даже если придёт на встречу в простых кроссовках, даже не красных. OWARI