Платье принцессы

— Добрались в срок, как раз к ярмарке успели, — вернувшийся с торговым караваном Двалин едва успел сменить дорожную одежду на обычную и отправился докладывать о поездке узбаду. Тот обнаружился в своих покоях в окружении вороха бумаг и малолетних племянников, оставленных на его попечение ушедшей куда-то Дис. — На обратном пути без происшествий обошлось? — Как под щитом Махала, — пожимает плечами Двалин, глядя, как Фили и Кили сосредоточенно собирают в сундучок игрушки. — По дорогам чисто все, орков не видать, грабителей людских тоже. Глоин предлагает по весне туда еще раз двинуть, как охотники зверя набьют. Торин открывает рот, чтобы ответить, но не успевает сказать и слова, как над краем заваленного пергаментами стола появляется встрепанная темноволосая макушка, и огромные оленьи глаза просительно заглядывают в лицо. — Дядя, ты нам обещал! — Да, ты сказал, что, если мы не будет тебя отвлекать, ты с нами вечером поиграешь! — К карим глазам присоединяются невинно-голубые. — И мы сидели тихо. — Две крепкие ладошки вцепляются в край дубовой столешницы, оставляя жирные пятна на чистовом варианте чертежа. — И Кили даже доел весь суп! — Фили с гордостью смотрит на брата. — Хотя он соленый был и невкусный, — Кили смешно кривится и чешет нос. Фили пихает его в бок, громко шипя в ухо: — Кили! Так нельзя говорить! Надо сказать «спасибо, было очень вкусно». — Хорошо, — глубоко вздыхает Торин, отодвигая бумаги. — Раз обещал, значит поиграю. — И дядя Двалин тоже! — Кили упрямо тянет лучшего дядиного друга за подвернутый рукав рубахи. — А я вам ничего не обещал! — Я тебя прошу, — Торин бросает на него умоляющий взгляд, и Двалин, оскалившись в улыбке, щелкает Кили по пряжке ремня. — Ладно, малышня, во что будем играть? — В дракона и принцессу! — просияв, объявляет Фили. — Во что? — обменявшись недоуменными взглядами, Торин и Двалин смотрят, как мальчишки, пыхтя, тащат к ним сундучок с игрушками. — В дракона, — нетерпеливо поясняет Кили. — Он похитил принцессу и сокровище. Вот! — он стучит сапожком по сундуку. — А храбрый воин, — Фили переводит взгляд на брата, — и его лучший друг отправились его убивать. И возвращать сокровище. И принцессу. — Отлично, — кивает Торин. — Ты будешь огненным драконом, — сурово глядя на него, говорит Фили. — Обязательно огненным? — Конечно, а то не страшно будет, — поясняет Фили. — У тебя же есть та штука, из которой дым идет? Такая деревянная? С резьбой? — Ммм... — Торин потирает лоб. — Трубка? — Точно! Ты будешь ей дымить! — Ладно, — Торин покорно открывает ларец с курительными принадлежностями. — А я? — заинтересованно спрашивает Двалин. — А ты будешь принцессой! — подбежавший Кили протягивает ему расшитый золотыми нитями полупрозрачный балахон, в котором Двалин с некоторой оторопью узнает верхнюю накидку на выходное платье Дис. Торин, прикрыв лицо ладонью, хохочет в голос. «Убью. Медленно», — читается на физиономии «принцессы», угрожающе складывающей на могучей груди волосатые руки. — Двалин, пожалуйста, — Торин берет друга за локоть и не хуже Кили проникновенно заглядывает ему в глаза, — я сделаю все, что захочешь. — Договорились, — хмыкает Двалин и, придвинувшись, рокочет Торину на ухо, — в следующий раз платье напяливаешь ты. — Согласен. — Заметано. Стараясь не порвать тонкую ткань, Двалин осторожно влезает в принесенный Кили наряд. — И вот это еще, — вцепившаяся в рубаху рука заставляет его нагнуться, и на лысину водружается бумажная диадема. «Ты за это поплатишься», — сообщает он взглядом потешающемуся другу, набивающему трубку табаком.

***

Ночью в спальне Двалин понимает, что желание его было весьма опрометчиво. Торину идет любая одежда: и богатый кафтан с королевским узором, перехваченный мифриловым поясом, и простая рубаха кузнеца, прожженная и потемневшая от пота. Он и в женском платье без сомнения был бы хорош. Но сейчас, глядя на раскинувшегося на постели узбада, Двалин спрашивает себя: есть ли на свете наряд лучше янтарных отблесков пламени, окутывающих теплым свечением матовую кожу? Есть ли узоры богаче литых мускулов, пересеченных неровными линиями шрамов; драгоценности прекраснее бриллиантовых капелек пота на запрокинутой шее и тусклого блеска металла, украшающего вздымающуюся грудь и горделиво стоящую плоть? И не лучше ли любого сложного плетения бесстыдно разметанные по подушке распущенные волосы, шелком проливающиеся сквозь его пальцы? Разве можно что-то добавить к этому совершенству? И повинуясь притягивающим его рукам, позволяя желанию вытеснить последние связные мысли, он выбрасывает из головы их нелепый уговор и никогда больше о нем не вспоминает.

***

За день Двалин так уматывается с новобранцами, что поначалу даже не замечает ничего подозрительного. Только упершись носом в каменную дверь покоев, он обнаруживает полосу света, пробивающегося из щели снизу. Эребор недосягаем для врагов, а из друзей он сегодня никого не ждет и незваных гостей занимать не намерен. Нахмурившись, Двалин распахивает дверь и застывает на пороге, сложив руки на груди. Он мог бы побиться об заклад, что стоящую у зеркала красивую гномку — в самом деле красивую: высокую, статную, разве что слишком худую — он в свою спальню не приглашал. Двалин замечает краем глаза брошенный небрежно на кресло длинный, в пол, темный плащ, оглядывает тонкую вышивку на воротнике темно-синего, украшенного сияющим кианитом платья и серебряные зажимы, удерживающие за ушами собранные плоской заколкой темные волосы. Право, даже жаль огорчать такую красу. — Кажется, леди ошиблась комнатой? Незнакомка оборачивается, и, уставившись в смеющиеся синие глаза, Двалин со стуком захлопывает упавшую челюсть. — Балроги ебучие… — В голове росгобельскими кроликами проносятся воспоминания о столетней давности уговоре, который он считал — зря считал, ох, зря, — несусветной глупостью. — Я же обещал. — Тонкие нити седины в волосах отливают драгоценным серебром, под стать украшениям, а улыбка у Торина озорная, белозубая — на зависть всем придворным красавицам. Легко было предположить, что в таком наряде он будет похож на свою сестру — но нет, не похож. И на самого себя, каким его привыкли в последнее время видеть подданные, он похож только отчасти. Никаким убранством не скрыть королевскую осанку и уверенные жесты воина. Но ясные глаза горят шальным блеском, соперничая с чистейшими сапфирами, и при виде прячущихся под меховой оторочкой широких плеч, стройного, гибкого — после стольких лет! — стана, облегаемого тяжелым бархатом, угадывающихся под пышной юбкой узких для любой гномки бедер жгучее желание накрывает с головой, и в плавящемся мозгу остается одна-единственная мысль: дверь. С трудом задвинув непослушными пальцами засов, Двалин поворачивается и, прислонившись к двери, тяжело выдыхает: — Раздевайся! Торин поднимает брови. — Ты хоть знаешь, сколько времени ушло, чтобы все это надеть? Окинув взглядом многочисленные крючки и застежки, Двалин мысленно посылает проклятия портным и прикидывает, насколько хватит его выдержки, прежде чем все это великолепие с треском полетит к орочьим хуям. — Тогда тебе лучше поторопиться.