Тебе

От Вороньей Высоты до Главных ворот путь неблизкий. Даже когда скачешь верхом на горном баране. А когда осторожно спускаешься по каменистому склону, стараясь не трясти носилки с тяжелораненым, дорога кажется бесконечной. Сейчас здорово пригодилась бы помощь орлов. Или мага. Или даже эльфов, будь они неладны. Но все они заняты обороной города от пришедших с Больгом отрядов, и рассчитывать, как всегда, приходится только на себя. Торин по-прежнему в забытьи: то ли от кровопотери, то ли от боли. Да это и к лучшему. Они с Глоином перекладывают его на стол в одном из наспех расчищенных под лазарет залов, и Оин, отправив Ори за инструментами, моет руки. То, что Торин до сих пор дышит, кажется милостью Махала. Или чудом. Сейчас Двалин как никогда готов верить в чудеса. — Надо снять с него все лишнее, — громко говорит Оин, вычищая засапожником грязь и кровь из-под ногтей, и Двалин привычно принимается за дело. Толстые кожаные перчатки. Забрызганный черной кровью стеганый подлатник, поверх которого должны были быть доспехи, но что сейчас об этом. Кольчуга, скрепленная широким поясом. Приподнять аккуратно под спину, чтоб не растревожить кровящую рану, вытянуть вещи и бережно опустить обратно на стол. Мокрая насквозь плотная шерстяная рубаха с узором по краю, затем тонкая нижняя. Двалин достает нож. Здесь можно не церемониться. Нескольких взмахов хватает, чтобы распороть ткань, обнажив кожу. — Ох, ты ж! — Оин подходит к столу и, бросив взгляд на рану, цокает языком. — Чуть бы левее, и все. В зал вбегает запыхавшийся Ори, протягивая Оину увесистый футляр с лекарскими принадлежностями, которыми тот успел разжиться в Эреборе. — Отлично! Ори, неси еще воды. Бильбо, поищи свечи. — Протерев инструменты спиртом, старый лекарь склоняется над узбадом. — Дори, помоги-ка! А вы идите, идите, надо будет — позову. Двалин выходит вслед за остальными и садится на покрытую толстым слоем пыли лавку у стены, прислонившись к обтесанному камню. В Горе сотни раненых: гномы, люди, эльфы. Надо встать. Надо пойти и сделать хоть что-то полезное: отыскать сохранившиеся одеяла, натаскать воды, развести огонь. Но он не может. Просто не может. Развернув на коленях скомканную одежду, которую так и не выпустил из рук, он молча рассматривает покрытую бурыми пятнами ткань. Края прорехи в рубахе почернели и затвердели от впитавшейся крови. Двалин приглаживает их пальцами в бессмысленной попытке стереть страшные следы: залатать дыру, залечить рану. Он должен был это предотвратить, должен был быть рядом. Но он не был. Не то, чтобы у него был выбор: Торин велел ему позаботиться о мальчишках, и он не мог поступить иначе. Не мог их бросить. То, что оба живы и отделались переломами, должно утешать. Но сейчас он не может об этом думать. Пальцы натыкаются на что-то твердое, округлое. Потайной карман? Отвернув полу рубахи, Двалин обнаруживает почти незаметную прорезь в подкладке и, с трудом просунув два пальца, нашаривает спрятанный предмет. Кольцо. Широкое. Гладкое. Не серебро даже — сталь. С зубчатым краем и зачерненным узором. А поверх узора глубокая кривая вмятина. Покрутив кольцо в руке, Двалин подносит его к глазам, всматриваясь в полутьме коридора в тонкую вязь рун на внутренней стороне. А разобрав, наконец, надпись, откидывает голову, прикладываясь затылком к холодному камню, и прикрывает лицо ладонью, не зная, смеяться ему или плакать.

***

Торин открывает глаза. Тело прозрачное и невесомое, как после отступившей долгой горячки. В голове пусто и звонко. Обрывки сна рассеиваются, ускользая. Что-то про Синие Горы, Гэндальфа и, внезапно, Трандуила. Бестолковый сон. Странный. Но не страшный. Не та жуть, что мучила его все эти дни. Последний взгляд Фили — отчаянный, бесстрашный. Последний крик Кили, обрывающийся стоном. Они оба — с зияющими ранами и запекшейся на губах кровью. Улыбаются. Машут ему руками. Зовут к себе. И исчезают, прежде чем он успевает до них дотянуться. За ними приходят другие. Отец и Фрерин, раз за разом. И Даин с ними. Балин. Двалин... Он хочет позвать их, но не может произнести ни звука, хочет пойти к ним, но ноги прирастают к полу. Они уходят, один за другим. Оглядываются на него с сожалением и тают в темноте, оставляя его одного. Пустота рушится каменными глыбами, заваливает по грудь, не дает дышать. И он рвется изо всех сил, пытается выбраться... Иногда ему удается: он слышит чьи-то голоса, чувствует горький привкус зелья во рту. А потом его снова затягивает в водоворот бреда между сном и явью. Дис. Сестренка родная, любимая. Смотрит ему в глаза то обвиняющее, то с мольбой. И всегда молчит. Как будто он не заслуживает даже слова. Бильбо. Улыбается и протягивает ему Аркенстон, но стоит поднять руку, как он превращается в дракона, и ослепительное пламя опаляет лицо, выжигая до костей. Закованные в броню орды — эльфы? орки? — врываются в Гору, маршируют по каменным плитам, растаптывая все, что ему дорого. Снова и снова — двое мальчишек: его наследники, его дети, ярче золота, дороже мифрила... Он все поверить никак не мог, что они живы. Хотел и боялся до последнего. Пока не заявились оба, с такими рожами, что сомнений не осталось: покойники краше выглядят. Может, это тоже был сон? Привиделось в горячке, а он и рад был? Торин поворачивает голову. Двалин сидит на стуле рядом с кроватью, пристально разглядывая что-то в руках. Нет, не привиделось. Вот он, меч Кили. Он все жалел, что не может его заточить как следует со сломанной рукой, и Двалин сказал, что сделает. Только сейчас меч лежит у стены, а на ладони у Двалина что-то маленькое, круглое и... Рука сама тянется к груди, но вместе плотного сукна натыкается на толстый слой бинтов. Твою ж мастерскую! Двалин слышит его вздох, но не поднимает головы. — И когда ты собирался сказать? Торин прикрывает глаза. Он представлял это совсем по-другому. — Я выковал его в Эред Луин. Прошлой зимой, — он усмехается. — Подумал, раз уж мы отправляемся в этот треклятый поход... Хотел отдать его, когда вернем Гору. А потом все к ебеням пошло. Все не так... — А если бы его нашел кто-то другой? — Я знал — это будешь ты. Даже если я не успею. Глаза Двалина нехорошо темнеют, и Торин с запозданием понимает, что этого говорить не стоило. Нахмурившись, Двалин сжимает кольцо в кулаке. — Зачем было ждать до Эребора? Почему не там, в Синих Горах? Торин удивленно поднимает взгляд. Потому что ты достоин большего. Потому что я хотел — в кои-то веки — разделить с тобой не заботы и беды, а богатство и славу. — Потому что здесь дом. Наш дом. Что может предложить изгнанник без королевства? Только Двалин считал иначе. «Ты всегда был моим королем». И мудаком был, видимо, не меньшим. Память безжалостно подсовывает продолжение: «...ты жалок, как никогда». Торин тяжело сглатывает. — Я понимаю, если ты не хочешь... — Хера лысого ты понимаешь. Взгляд — неумолимый, яростный — прожигает расплавленным свинцом. Это должно было быть совсем не так, но... какого хрена? — Надень его. Помедлив, Двалин надевает кольцо на правую руку и пару раз сгибает пальцы, будто пытаясь привыкнуть к новому ощущению. — Надо было отдать его еще давным-давно. — Надо. — Двалин сжимает руку в кулак. — Но я рад, что ты этого не сделал. Рад? Не глядя на него, Двалин поправляет сбившееся одеяло, и складывает руки на коленях. — Лезвие скользнуло в сторону. — Он бережно обводит сглаженные углы узора, и Торин, приглядевшись, замечает свежую борозду на темном металле. — Оно спасло тебе жизнь, когда я не смог. В глухом голосе до боли знакомое: злость, горечь, вина. Да как он может так думать? — Если бы не ты, — Торин протягивает руку, касаясь кончиками пальцев теплой ладони. — Ничего бы этого не было. Меня бы не было. Усмехнувшись, Двалин ловит его руку, сжимая крепко и нежно. Кольцо любовно обнимает палец, и Торин невольно задерживает дыхание: до чего оно похоже на самого Двалина. Цельное. Мощное. Красивое. Со шрамом, полученным в бою. Его кольцо. Как и Двалин — его. И пусть это ничего не изменит. Пусть никто не узнает, кроме тех, кто знает сейчас. Пусть их будущее навсегда — за толстыми стенами и тайными ходами. Оно есть — это самое главное.