Осколки истории мира

      Из перехваченого письма, готовящегося к уничтожению.       Я знаю, что ты, возможно, и не получишь моего письма. Однако, призрачная надежда на успех всё ещё живёт в душе старика, который чувствует скорую смерть. Я не хочу умирать, думая, что ты запомнишь меня гордецом, пожертвовавшим семьёй. Помнишь ведь? Ты ушла, потому что я называл тайну, ввереную мне, важнее всего на этом свете. Важнее семьи, страны и даже меня самого. Тайну истинно страшную…       Я знаю, что тебе было больно смотреть, как я всеми силами пытался её сохранить. В итоге я, похоже, не сохраняю ни семьи, ни её. Но по крайней мере, ты будешь знать, что меня терзало, что творилось со мной все эти годы.       Шестьсот двадцать первый, сентябрь, помнишь? Меня, как уважаемого академика-филолога, вызвали из Танкута в Кросвол. Сказали, что нашли что-то, требующее моего профессионального взгляда. Когда ты спросила по моему возвращению, что мы там делали, я отказался отвечать. И долгих четыре года мы ссорились. Меня разрывало изнутри. Я не мог просто сказать, что мы пытаемся победить саму Смерть, это противоречило моим принципам. Я бы никогда не сказал того, в чём не уверен. Особенно после того, что происходило и происходит в итоге.       Что ж, довольно формальностей… Высокий молодой человек, по видимому унгкаец, сопровождал меня всё время от Кросвола до лесной чащи. Меня пригласили в лабораторию, сокрытую за камнем в пещере среди деревьев. Ты, наверное, удивишься — вот это конспирация! У меня даже пронеслась мысль — не делают-ли там наркотики? Но в тот момент я был заворожён. За всю свою карьеру до этого никогда я не чувствовал себя настолько приближеным к настоящей науке, к той, которая истинно, в тени, двигает прогресс. Не думал я, насколько гнилой может быть такая честь.       Ещё пару человек следили за процессом. Информации молодой унгкаец дал очень мало и сказал, что всё проходит в строжайшей секретности — я ни под каким предлогом не должен никому ничего говорить. Лаборатория была очень просторной — света от факелов было, прямо скажем, недостаточно. По словам высокого, в ближайшее время может произойти что угодно. «Великий Сва-Тин, что угодно… Действительно-ли человечеству нужно уметь такое?» — спросил я себя. Высокий сказал, что я должен буду прочесть мантру на криндоне. «На криндоне?» — переспросил я. «Тот самый язык из сказок?». Хотел было уже рассмеяться, как вспомнил, в насколько серьёзных исследованиях, если судить по конспирации, беру участие. Тогда я ещё обладал каким-никаким юмором. Передо мной развернули свиток, на котором были переписаные криндонские иероглифы. Попросили их расшифровать, предоставив мизерные фонетические наработки. Я слышал, что средств к переводу криндона не существует, но так как это магический язык, мы можем рассчитывать только на то, что правильно его расшифруем и прочтём. Высокий постоянно торопил меня, и буквально через четыре часа работы я вынужден был прочесть то, что получилось.       Сначала не случилось ничего. Не произошло землетрясения, не пошёл ливень, я не стал видеть сквозь стены. Про себя я выдохнул — Сва-Кайтин, спасибо, что не случилось беды. Я должен был выйти из пещеры чтобы, наконец, подышать свежим воздухом. И должен был, пожалуй, сразу приглядеться к тому, что буквально в сорока шагах от пещеры земля слишком мягкая — её не так давно копали. Прямо передо мной стоял мертвец. Весь грязный, с перерезаным горлом и стёкшей по телу загустевшей кровью, смрадный, бледный, словно луна. Выкопавшись из земли, он просто стоял, мерно шатаясь и не двигаясь с места. Бедолагу, видимо, убили и закопали местные бандиты, а я его оживил. В тот момент меня хватил паралич. Я бы сказал, что мы просто смотрели друг на друга по меньшей мере пять минут, но взгляд мертвеца был направлен в никуда. Он явно не осознавал ни себя, ни чего бы то ни было вокруг. Блеклые, пустые карие глаза, от которых веет смертью. Ты смотришь на него, Халум, и всем естеством осознаешь, что он мёртв!       Меня вывернуло наизнанку. Я не выдержал этого давления — этого вида и запаха. Ржавый запах загустевшей крови и мертвечина так въелись в мой нос, что я вынужден был подавлять ком в горле следующие разы, как вспоминал об этом. Как только я, немного успокоившись, решил возвращаться назад, возникла фигура этого высокого. Он смотрел на мертвеца и его глаза горели. «Ты это сделал?» — спросил он с какими-то нотами безумства в голосе. «Э-э-э…» — промолвил я. «Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть» — всё, что я мог тогда сказать.       Высокий подскочил ко мне так резко, что я думал, он убьет меня. «Ты понимаешь, — весело и безумно кричал он. — Что это значит?!». Тогда же он перешёл на громкий шёпот: «Ты осознаёшь, что будет, когда ты расшифруешь криндонскую мантру полностью?! Мы победим смерть!» — в нём было столько сумасшествия, что даже сейчас я несколько содрогаюсь, думая, насколько безумными могут быть люди. Если и вправду такого, как он, назначили руководить совершенно секретными экспериментами, я не знаю, чего добьётся человечество после моей смерти.       Я возмутился его словам, Халум. Я сказал, что мы, унгкайцы, и так живём по стопятьдесят лет, больше, чем кто бы то ни было на Единой Земле, к чему же нам бессмертие? Но он не стал меня слушать. Он сказал, что если я откажусь работать с этим, то всю мою репутацию как академика уничтожат. Я вынужден был, Халум, вынужден был… Я стар, и не хотел умирать, потеряв совсем всё. Сва-Тин, какой же я глупец! Какой глупец!..       Да, я работал с этим следующие восемь лет. Тянул время, как мог, ибо у меня не было мотивации действительно оживить человека в сознании. Меня терзали мысли — сколько проживёт такой человек, будет ли он рад своему воскрешению, стоит ли гнева богов то, что мы так врываемся в их замысел? В то же время я вынужден был снова и снова воскрешать мертвецов, но уже с иными целями — другие учёные изучали их поведение, их физиологию, практиковали на них яды и лекарства, резали их, чтобы увеличить познания в анатомии. Это было совершенно ужасно, и я даже не знаю, как сумел продержаться всё это время на одной лишь мысли, что это приносит науке пользу. Нирдайи, «живые мертвецы», никак не реагировали на разговоры, не осознавали себя, стоя на месте или ударяясь о стену несколько часов подряд в попытках выйти, они не издавали ни звука, когда на их месте живой человек вопил бы от боли и умолял бы прекратить. Это и заставляло леденеть кровь в жилах — полное отсутствие их реакции. После рабочего дня я всегда заставлял себя вспоминать, что живые люди реагируют на порезы болью. Какое же счастье, что я не врач, не режу живых людей! Нирдайи умирали — как говорили медики после вскрытия — от голода, потому что их мёртвые желудки не переваривали еду. Если и удавалось «накормить» совсем свежих мертвецов, то они умирали от разложения. Совсем свежих, понимаешь? И я молчал. Да, Халум, при мне убивали ничего не подозревающих людей, и я должен был молчать.       Я видел много смерти, очень много. Я чувствовал смрад, и иногда мне казалось, что я чувствую его от живых — метафорически. Хотел бы я рассказать всему миру, что происходит буквально у нас за спиной, но я знаю, что один, и даже если буду не один — мы проиграем. Моё письмо тебе, наверное, слабый, умирающий отголосок надежды победить. Можешь звать меня дураком, но я считаю, что лучше поздно, чем никогда. Слишком много было сомнений, терзаний, лишений… И на смертном одре я, по крайней мере, наконец буду свободен.       В конце-концов я не вынес всей этой гнетущей и давящей атмосферы. Я плюнул в лицо тому высокому, ушёл оттуда и больше никогда не возвращался в столицу. А потом лишился всей своей репутации. Было тяжело… Видеть, как результаты трудов всей твоей жизни в одночасье полыхают, словно объятые диким пламенем. Наверное, я должен был выдохнуть с облегчением — ведь заплатил цену за свободу. Но знал, что ничего не выиграю — расскажи я о том, что творится под Кросволом, они найдут способ выставить меня безумцем. В конце-концов, они найдут способ избавиться от меня и тех, кто поверит моим словам.       Поэтому я захотел спасти из огня хотя бы свою важность для мира — может и сомнительную, но сейчас, когда дело сделано, это уже не важно. Я захотел закончить фонетический разбор той самой мантры воскрешения. Это было сложно — к наработкам у меня больше не было доступа. Информацию пришлось восстанавливать по памяти. Бессонные ночи, снова мысли — зачем, для чего? Ради мести, ради уничтоженой репутации, ради всеобщего блага? Не знаю. Но я это сделал. В конце-концов, я закончил его.       Между тем, пару лет назад со мной познакомился один гаркорский юноша по имени Гросбулс. Пристал ко мне, хотел, чтобы я стал его наставником. Мне пришлось согласиться — он был очень настойчив. Терпения ему не хватает. Впрочем, я привык к его визитам. Он ещё не знает, чем я занимался последние несколько лет, а я ещё не знаю, решусь ли отдать ему свои наработки. Спасёт моя работа мир, или же ввергнет его в пучину хаоса?..       Я чувствую, что моё время на исходе. Тяжело принимать такие решения. Хочу сказать тебе, что очень жалею о том, что так получилось. Оправдываться не хочу. Просто знай, что я всегда любил тебя. Наконец-то я понимаю, что даже ключ к победе над смертью не так важен для мира, как ты для меня. Я знаю, что в конце-концов мы и так встретимся. Пока что, по крайней мере, передавай нашей дочке привет. Если, конечно, она меня помнит.       Аграйк Хот, город Танкут, 635 ЕЗ.