Те, кто приходит во сне

Те, кто приходят во сне, жестоки и холодны. Все, что есть в Геносе от человека, протестует против их страшных, кровавых игр. — Я отомщу, — шипит он сквозь приоткрытые губы. Его глаза безжизненны, конечности мелко подрагивают. Сайтама ласково касается пальцами металлической, прохладной руки. — Отомстишь, — его голос звучит устало и сухо. Слишком достало, что после апгрейда Генос начал надолго зависать, словно спит человек. Надоело несколько лет, что тот только и думает о своей мести. Те, кто к Геносу являются в этой отключке, между тем убивают Сайтаму. Долго. Мучительно пытают его. Срезают кожу по миллиметру, выцеживают из сонной артерии кровь по капле. — Я отомщу, — имея в виду обидчиков Учителя, вторично грозится Генос, а Сайтама зло сводит брови. Пора бы привыкнуть, что днем — одно, ночью — другое. Не будь это так тяжко. Днем Генос весел по обыкновению, дерзок и полон пафоса. Лишь по ночам он обманчиво беззащитен. Хотя сейчас, именно в эту пору, кажется более настоящим. Ресурсы почти совершенного киборга оказались не безграничны. Сильное тело не смогло быть живым без органического дополнения. Яснее, недолговечным в Геносе оказался сам человек. В начале их совместной жизни, когда Генос не вырубался даже ненадолго, быть рядом выходило проще. Но со времнем немногие живые ткани Геноса износились. И никакое клонирование не могло заменить исходника. Стань Генос до конца искусственным — не останется причин караулить ночами его бредни. Разве можно любить прибор? Генос снова вздрагивает, всем своими видом показывая, что механизмы жизнеобеспечения работают нестабильно. Сайтама тоже весь передергивается, и его ладони, сжимающие металл, становятся влажными. В пугающей отключке Геноса одно приемлемо — можно иногда вот так к нему прикасаться. Пока не знает. И потом избежать занудства и моральных потерь. Все приемлемо в этом глупом, нелепом мире. Только не то, что кто-то становится железным, зацикленным, отдаленным. Тем, кто, живя рядом, не понимает тебя, как человека. Не желает ничего, лишь думает о том, как пересилит, завалит в бою, может, насмерть, а после уйдет убивать врагов. «Учитель», — туманно думает Генос и сжимает пальцы вокруг запястья Сайтамы. Сильно. Но тот не морщится. Не роняет ни звука. Натягивает второй, не зажатой в тиски рукой, на Геноса плед, который тому не нужен. Устало валится рядом. К нему во сне являются неясные тени колб и склянок на чересчур белой стене. Глухое жужжанье насоса, дергающего за дышащего тряпочки легких, шипение крови, отцеживаемой через вьющийся шланг. Круглая пила шаркает о кость, окрашивается в темное, верещит. Генос — уже зверски изуродованный, но еще весь из плоти — тяжело и болезненно дышит на операционном столе с подмогой приборов. Смотреть на это непереносимо. Сайтама опускает взгляд на свои напряженные кулаки, зло подается вперед. Пила стремительно летит на пол, ее лезвие, похожее на шестеренку, все еще крутится у ног, когда Сайтама сдавливает горло ее хозяина. Он бездушно, безжалостно убивает того, кто решил изменить его Геноса. Но ничего уже не поправить. С черепа сдернут скальп, на розовой, обнаженной кости разметка для трепанации. Оголенное сердце трепещет в распиленной грудной клетке. Бедра обращены в культи, выступающие за них веревочки артерий жалко никнут в блестящих ртах зажимов. Еще теплые, совсем мальчишечьи ноги лежат рядом с новыми, механическими. Сайтама проводит ладонью по голени, покрытой мягкими волосками, и рот наполняется желудочной горечью. — Я не хотел быть… киборгом! — жутко воет неожиданно пришедший в себя Генос, снимая с Сайтамы вину за убийство. На миг Сайтама открывает глаза и бездумно кивает в пустоту. Звук чужого голоса совсем реален, будто и не из сна. А сон ли все это? Естественно, сон. И Сайтама в него возвращается. Генос, снова впавший в забытье, мертвеет, сереет. Прибор, фиксирующий удары сердца, вещает удлиняющимися звуками все противнее, громче. Как же можно помочь? Генос шепчет что-то синеющими губами. Он просит Сайтаму сделать его самым сильным на свете. Сайтама не сразу понимает, что встал на трубку, ведущую к все реже вздымающимся легким. Обнаружив, виновато передвигает ногу. А Генос все просит, закатив глаза, и каждое его невнятное слово западает в самую душу. Отчего-то Сайтама вдруг четко знает — как выполнить эту просьбу. Скрепя сердце, он не отказывает. Тычет Геносу в лицо маской, вертит рычаг на баллоне, впуская газ, дает подышать до отруба. Затем нагибается, поднимает пилу. Обливает ее анестетиком из бутыли с яркой, красочной этикеткой. Циркулярная пила удобная. Сдавил рукоятку, где кнопка, и она начинает жить, чтобы убить. Да так, что ты дрожишь вместе с ней, становишь весь нетвердым. Но у Сайтамы сильные пальцы, они укрощают пилу. Просветлевший после шока разум четко видит задачу. Сперва нужно отнять Геносу руку. Ту, с предплечья которой из глубокой раны кровь стекает по пальцам. Сайтама проводит пилой по намеченной другим борозде. Кровь брызгает на лицо. В такт вибрации он весь трясется во сне. Из-за концентрации жилы наливаются силой, необузданной, легендарной. Мышцы увеличиваются, каменеют. Но это кратко, это быстро проходит. Однако Генос разжимает цепкую хватку вокруг его руки. Тоже очухивается от своих сновидений. Вникает в окружающее, но слышит лишь богатырский храп. Поражается безразличию. Но Генос несказанно рад, что с Сайтамой все хорошо. Ему не хочется тревожить чужой сон, но непреодолимо желание сказать: — Месть не нужна, — Генос облегченно поднимает уголки губ. И возвращается в оцепенение. В нем он видит себя возле здорового, улыбающегося Сайтамы рядом с кучей вырубленных врагов. А тот объявляет, что его плен и мучения были просто проверкой. Становится легче. В реальности лежащие рядом Сайтама и Генос, не приходя в себя, порывисто обнимаются. Те, кто приходит во сне, сильно сближают их. Им снятся они же сами.