— abyss.

У Юн Чонхана есть отвратительная привычка - резать себе руки. Не вены, а именно руки; делать мелкие надрезы на коже, апатично наблюдая за вытекающей кровью. Ему кажется, что физическая боль помогает заглушить это мерзкое ноющее чувство от невидимой дыры в груди. На деле же получается не очень хорошо, потому что дыра шумит, особенно по ночам, оттуда слышатся еле слышные шепотки, множество голосов говорит Чонхану, насколько он ненужный ни для кого на этой планете, весь кривой и косой, не умеющий ничего. Чонхан молчит, только стискивает зубы покрепче и ведёт лезвием бритвы горизонтально чуть выше предплечья, стараясь не задеть выступающую вену. Раз надрез, второй, третий. Он любит носить рубашки с рукавом три четверти, поэтому старается не опускаться ниже, хотя на плечах уже почти нет живого места - всё покрыто мелкими шрамами. У Чонхана просто никак не получается остановиться. Он чувствует, как его крыша с каждым днём накреняется всё сильнее, скорее всего, она бы сейчас выглядела намного хуже, чем Пизанская башня, если бы её можно было увидеть. Он смеётся в тишину, понимая, насколько сильно болен, и даже перестаёт расстраиваться из-за этого. Слышно, как родители за стеной разговаривают, мама, кажется, опять плачет. Они перепробовали всё, что можно - лекарства, врачей, гадалок и народных целителей, и Чонхану искренне их жаль. Жаль, что у них есть такой сын, как он. Ему хочется извиниться за своё существование перед ними, но он уже пытался как-то, а мама дала ему пощёчину и зарыдала в голос, обнимая его с просьбами никогда больше такого не говорить. Щека до сих пор иногда начинает гореть, когда Чонхан вспоминает тот день, и становится ещё хуже, появляются мысли извиниться за то, что он извиняется. Он прикрывает глаза, надеясь провалиться в дрёму, но ему лишь едко выдавливают прямо в ухо шипящим голосом: "Никчёмный, ты хоть что-то можешь сделать? Это риторический вопрос, можешь не отвечать". А потом каким-то магическим образом в его жизни появляется Сынчоль. Вот просто взял - и влез. Словно откуда-то сверху был послан, Чонхану до сих пор не верится. Сынчоль распихивает все чонхановские заморочки по углам своими крепкими руками, буквально горящими печатями оставляет свои улыбки и смех в его памяти, зачем-то дарит ему цветы чуть ли не каждый день, в ответ получая хмурое лицо и очень неуверенное "Я тебе девчонка, что ли?" от Чонхана. "Даже если у меня длинные волосы, это ничего такого не значит", - однажды тяжело выдыхает Чонхан, когда Сынчоль отстраняется и нежно гладит ладонью по голове, после мягко опуская её ему на шею и притягивая для очередного поцелуя, от которого даже голоса внутри затихают. Чонхан понимает, что все методы, которыми он пользовался, рядом не стояли, жмурится и вцепляется в бока футболки Сынчоля мёртвой хваткой, а тот смеётся прямо в губы, щекочет своим дыханием и уверяет, что никуда не уходит и не собирается даже. У Чонхана впервые за всю свою жизнь появляется желание заплакать, но он лишь кривит лицо, сдерживаясь, сводит брови к переносице и опускает взгляд, потому что не хочет портить настроение. А Сынчоль не расстраивается, только тянет к себе поближе, укладывая голову Чонхана себе на плечо и обнимает, нашёптывая в ухо, что всё будет хорошо. Голоса молчат, не слышно ни одного звука, кроме его шёпота, и Чонхан чувствует, как дыра в груди теплеет, не исчезает насовсем, конечно, но заполняется подаренными Сынчолем цветами, вечерами, которые они проводят за литрами капуччино и разговорами, ужинают вместе с его семьёй, или смотрят рандомные фильмы в кинотеатре, сбегая на ночные сеансы; иногда Чонхан играет Сынчолю на фортепиано, вспоминая проведённые в музыкальной школе годы, и видит боковым зрением его улыбку, приободряется и, сам того не замечая, с каждым днём отходит от размеренной классики, переходя на разные джазовые вещички, порой начиная подпевать и пританцовывать, заставляя Сынчоля сгибаться в три погибели от смеха - слишком уж комично выглядит угловато-худощавый Чонхан в попытках танцевать, тем более сидя. Через какое-то неопределенное количество времени родители впервые выпускают Чонхана на улицу без своего сопровождения или передачи из рук в руки Сынчолю; сейчас осень, небо, словно ужасно недовольное человечеством, разрывается потоками дождя прямо над головой, всё золото-рыжее убранство деревьев меркнет под такой серой и унылой погодой, а Чонхан плюёт на это всё с высокой колокольни, бежит по лужам, толком не глядя по сторонам и его джинсы промокают чуть ли не до самых колен в считанные секунды, волосы лезут в лицо, мокнут и раздражают, но Чонхан счастлив - он наконец-то чувствует, а ещё его ждёт Сынчоль где-то по ту сторону парка, они собирались пойти в филармонию сегодня, Чонхан предложил. Дыра в груди не издавала ни звука с конца прошлого месяца. Голоса признали своё поражение, а Чонхан искренне считает, что "ангелом" нужно называть не его (мама очень часто любит так к нему обращаться), а Сынчоля, который вон там, стоит и машет ему. Чонхан думает, что его 21-ый день рождения поистине можно назвать самым первым. Ну что ж, начинаем с чистого листа. Раз. Два. Три. - Привет, Чонханни. С днём рождения. - улыбается и протягивает ему свою руку Сынчоль.