Женщина-призрак

            Женщина-призрак смотрит в окно. Внимание привлекают осторожно сгущающиеся сумерки, словно постепенно добавляемые в воду чернила. Раз капля, два капля, три – вот уже и облака потемнели. Там, за стеклом, аккуратно подстриженные кусты, обрамляющие лужайки, тоже напитались вечерним мраком – покрылись темной зеленью, став пародией на короткие ёлки. Даже начали играть свой обязательный концерт кузнечики в не подстриженной траве.       А она все стоит, смотрит. Выделяется в этом вечернем великолепии на фоне светлого окна, как чужеродный гость.       Что же, такая она и есть. Чужеродная.       Лишняя.       Несуществующая.              Женщина-призрак смотрит в окно, наблюдает краем глаза за своим отражением.       Чужеродная, но особенная ли?       Нет. Обычная дама в возрасте. Светлые волосы, в которых не видно седины. Мягкие черты лица, прячущие в плавных линиях первые морщины.       Обычная домохозяйка в обычном доме обычной семьи. И все-таки – призрак.              Женщина-призрак смотрит в окно и силится вспомнить: как оно, быть видимой? Быть вспоминаемой хоть иногда? Как было в те времена, когда еще сердце билось в груди, а дорогие люди тебя помнили?       Как?..       Призрак помнит другой, расположенный севернее город. Другой дом. Другую семью.       Отец, который пример. Сын, любимое дитя. Мать, которая пока что еще видима.              Женщина-призрак смотрит в окно. Вспоминает.       В Сидерлейке жизнь казалась безмятежной. Муж был для нее опорой, защитой, будучи одновременно и сильной спиной, за которой можно спрятаться, и плечом, на котором можно было безмятежно заснуть. Да, он был неидеален: слегка помешан на своих восточных штучках, порой упрям до ее женских слез обиды… Но все это было частями, формирующие личность человека, которого она любила.       Да и еще отцом он был прекрасным. Вместе с сыном они организовали тандем, который не могло разрушить ничто во Вселенной.       Аксель, ее ребенок, порой словно и забывал, кто его мама. Во всем было: «Папа то, а мы с папой это…». Конечно, ей было завидно. Конечно, ей тоже хотелось быть причиной его восторгов.       Но не удалось вот. Сынишка оказался просто маленькой копией отца.       А может быть, все дело было и в ней самой?              Женщина-призрак тяжко вздыхает. Переводит взгляд вдаль, на фонарь возле общей дорожки. На мельтешащих возле люминесцентного светила мотыльков.       Не знающих, что несут в себе эти соблазнительные лучи…       Она не знала тоже. Не знала, что ее счастье – это та же самая лампа, а семейная жизнь – всего лишь стремительный полет прямо в разрушительный свет.       Крылья опалило внезапно.       Ради разнообразия не 220 вольтами, а взрывом.       Тот страшный во всех смыслах день, когда равнодушный голос в трубке сказал ей ломающие естество новости.       Ваш муж погиб.       Ваш сын это видел.              Женщина-призрак напрягает память, но не может вспомнить, что же было потом: ужасающее прошлое надежно запечатано подсознанием, стремлением жить и кучей лекарств.       Помнит только, не могла дышать. Не могла находиться в этом злополучном городе, этом доме, где когда-то была счастлива. Помнит, но смутно – похороны и первые дни паломничества на могилу.       Помнит раздирающую изнутри боль.       Хотя нет, не так. Разъедающую.       Разъедающую все краски сперва в окружающем мире, потом уже – в ней самой.       Делающую ее блеклой, бледнеющей до состояния призрака.              Женщина-призрак вспоминает о тех страшных днях и испытывает лишь… сожаление. Боль, ужас, неверие – всё это давно уже потерялось в прожитых годах, а вот сожаление все также грызет неунывающим бобром.       Ведь тогда она была… растоптана. Морально уничтожена. Из жизни внезапно убрали главную опору, подпилили тот стержень, так необходимый в те ужасающие дни. Даже не для себя – хотя бы ради сына.       Которому произошедшее далось гораздо-гораздо тяжелее.       Ее малыш часто запирался в кладовке, куда она в новом доме с тяжелым сердцем сложила все вещи мужа, и перебирал бестолковые, но такие важные для детского восприятия побрякушки. Иногда даже трогал самурайский меч, словно питаясь силой от стального лезвия.        Именно тогда он начинал страшным, прерывающимся шепотом пересказывать ту ночь: как видел яркую вспышку, как громыхали стекла, как упал этот предатель Пэйн, как оглушительно выли сирены на машинах всех спасательных служб…       Как звал папу, уставившись в полыхающую верхушку здания…       Пока ему не Сказали.       Ей тогда хватало сил лишь на слезливые объятья да запись мальчика к психологу. Сейчас сожаление надсадно кусало пираньей: надо было поступить по-другому. Но тогда всё, на что ее хватало – это слезы и прострация.       Она стала привидением. А привидениям все равно на дела живых.              Женщина-призрак устало прикрывает глаза, корит себя за невнимательность.       Она-то думала, что смена обстановки пойдет сыну на пользу. Что в новом, уже большом городе Аксель скорее забудет, оправится…       …не понимала.       Не успела.       Доверилась словам школьных знатоков, что детская травма пропадет со временем, если ей заниматься.       Пропустила тот момент, когда ребенок замкнулся в себе еще больше, все с нарастающим из раза в раз упрямством отстаивая свою позицию перед врачами.       Не видела, как ее малыш окончательно отгородился от всех, а яркие, по-детски наивные голубые глазки стали с серым оттенком, словно отражающие пепел души зеркала.              Женщина-призрак в смятении заламывает пальцы. Нервно теребит кольцо на левой руке, ставшее еще одним пожизненным клеймом.       Вечным напоминанием о том времени, когда все окончательно пошло наперекосяк.       Шли годы, проходящие долгой, но не откладывающейся в памяти вереницей. В конце концов, апатия подошла к концу, и ей, словно очнувшейся после отравленного яблока Белоснежке, снова захотелось жить.       Тем более, что принц имелся тоже.       Не такой, как первый. Не шатен, а рыжий, с янтарем глаз вместо стали. Который волновался не о высоких материях Джо-лан, а о более приземленных вещах. Также борющийся за благосостояние города, но не на самоубийственных миссиях, а в зале суда.       Который элементарно был рядом.       Конечно же, она не прыгнула в его объятья сразу. Где-то с год они балансировали на грани вежливой дружбы, но в итоге именно он и стал тем, кто помог леди-призраку вернуть некоторые краски.       Нет, он не оживил пепел в ее душе. Но он стал опорой для робкого вьюнка надежды и спокойствия, что в нем пророс.       Поэтому, когда ей было преподнесено кольцо с тем самым вопросом, бывшая миссис Меннинг решила робко постучать в дверь будущего.       Прошлое в лице Акселя оказалось рьяно против.       Казалось бы, жених и сын не поладили буквально с той секунды, как одетый в строгий костюм прокурор впервые переступил порог их дома.       Это было поистине столкновение огня и льда – двух противоборствующих стихий, которые скорее изведут друг друга, чем отступятся.       Профессиональная педантичность первого и подростковая расхлябанность второго.       Безграничная уверенность, что раз удается повернуть на свою сторону присяжных, то и с подростком можно будет справиться – против наследственного, взращенного с младенчества упрямства.       Аксель в те дни стал еще больше походить на озлобленного подростка, от которого отвернулся не только весь мир, но и отчий дом. Ее разговоры и назидательность Джона никак не помогали: мальчик словно окончательно уверился, что единственный его близкий человек – почивший отец, и непременно об этом заявлял.       Жених от этого злился еще больше, словно упоминание первого мужа любимой уязвляло что-то внутри.       Особенно от практически полной этого самого мужа копии.              Женщина-призрак вздрагивает: снятое в задумчивости кольцо едва не выпадает из рук; болезненно пронзает ладонь, будто острый кинжал, окончательно перерезавший ее связь с сыном. Последним залпом этой войны, с которой она ничего не смогла сделать, стала дата свадьбы. Сейчас уже трудно было вспомнить, что послужило причиной – первый выстрел всегда теряется в гуще последующих.       Финал же четок, ясен: ссора, ожесточение не принимающего действительность ребенка, суровое обещание почти-мужа обязательно взяться за его воспитание после свадьбы, полное сдерживаемого гнева до – неужто непрошенные воспоминания? – белесого блеска в глазах: «Ты мне не отец».       Сожаление вновь вонзается внутрь, кричит об ошибочности ее действий.       Осознание пришло слишком поздно…       Намного позднее, чем были сказаны те роковые слова.        – Нам нужно жить дальше, Аксель, – говорила она тогда, пока сын кидал в лицо наболевшее: что этой свадьбой она предает папу, что тот жив, потому как он был там, он видел этот взрыв, он знает, а она, она новым браком просто отворачивается от него! – Твоего отца уже давно нет. Тебе пора смириться с этим, малыш.       Слишком неправильные слова.       Слишком отчаянные.       Слишком не вовремя. – Так ты никогда в это и не верила, верно? – злость сына тогда прошла мигом, и это испугало: до того Аксель напомнил Себастьяна. В том самом состоянии, когда говорить с ним уже было бесполезно. – Ты с самого начала в это не верила. Ты с самого начала предала его. Ты с самого начала предала меня.              Женщина-призрак нервно прикусывает губу, смотрит в окно. Слушает внутренний голос, отчитывающий ее, как провинившуюся школьницу.       Она тогда действительно была словно призрак: истосковавшийся по жизни до такой степени, что был готов заполучить ее любой ценой; не отдававший себе отчета, чего этого может стоить.       Достучаться до сына так и не удалось. Тот кое-как держал оборону до свадьбы, выпавшую так удачно на период его окончания средней школы, а потом воспользовался первым же предложением от колледжа.       И ушел.       Окончательно.       Не забыв при этом сказать последнее, окончательное «Прощай».       Отныне Аксель не желал иметь ничего общего ни с ней, и с ее новой жизнью. Поначалу она пыталась, правда пыталась, но сын вдруг внезапно словно вспомнил все такие далекие уроки отца, став не то опытным шпионом, не то ниндзя-невидимкой. Телефон, Интернет, попытки личный встреч оставляли только горькое послевкусие все больше умирающей надежды.       В конце концов, она смирилась, как делала это всегда.       Потом будущее назидательно постучалось, напоминая о необходимости двигаться вперед. В новой семье появился и новый смысл – на этот раз дочь. Так же, как и в прошлый раз, это не заполнило сосущую пустоту, словно из души вырвали деталь, но помогло двигаться дальше.       Ее девочке нужна была мама.       Сын же всеми силами показывал, что матери у него больше нет.       В конце концов, на ее долю остались лишь новости – внезапно сообщившие, что Аксель заделался в местные герои. Прямо таки удачно под побег того самого Пэйна.       Все каналы и таблоиды на разные лады смаковали подвиги неожиданно аж пятерки подростков, а она с болью в сердце следила за жизнью Акселя единственным доступным способом.       Один год, второй, третий…                     Женщина-Призрак смотрит в окно. Вспоминает тот день, когда прошлое пришло к ней на порог. Само.       Нет, это был не сын, а муж. Бывший, официально умерший, вернувшийся из небытия муж.       Смотреть на Себастьяна ей было трудно. Мешало многое. В ее памяти он остался тем же мужчиной в расцвете сил, что ушел на то роковое задание. Тогда же перед ней сидела его тень: в волосы широкими белыми стрелами закралась седина, руки покрывают морщины и шрамы, лицо – с непроходимыми следами многолетнего измождения. Но отчетливее всего изменились глаза – в поблекшей голубизне навеки впечатались отголоски мрачного прошлого.       Что это?       Боль ли?       Пытка ли?       Война ли?       Она посмотрела ему в глаза лишь раз – на большее не хватило моральных сил. Одно присутствие Себастьяна в светлой гостиной ее дома (так похожей на их ту, общую, в Сидерлейке!), заставляло ее чувствовать себя грязной. Заслуженно, абсолютно-абсолютно заслуженно.       Ведь она не верила. Она не дождалась.       Не смогла.       Женщина-призрак так и молчала, не в силах посмотреть на свое прошлое – лишь мяла край юбки нервно дрожащими пальцами. Ровно до тех пор, пока не услышала: – Скажи мне, ты счастлива?       Резкое поднятие головы, взгляд, лишь по счастливой случайности угодивший в макушку.       И робкое, стыдливое: «Д-да».       Себастьян улыбался тогда, бередя старые раны. Вскрывая пыльные сундуки с воспоминаниями, которые так хотелось удержать на цепи: воскресное утро, у них выходной, завтрак с подколами и обещание сыну сводить его на «Крутящиеся рыцари»… – Это главное. Рад за тебя. Правда. Это очень хорошо, что ты… смогла жить снова, несмотря на прошлое.       Она промолчала. Что тут сказать? Спасибо? Мне жаль? Эту вину я не смогу никогда искупить?       Но Меннинг, будь он неладен, по-прежнему оставался тем же проницательным мужчиной, что когда-то пленил ее сердце. – Не думай об этом. Правда. Просто живи. Ты хороший человек… и ты этого заслуживаешь.       Он ушел тогда сам, оставив на ее долю вежливое «Прощай». Понял, как ей тяжело. И не стал давить. Как и раньше.       Об Акселе он не сказал ни слова, но на большее она и не рассчитывала.       Прекрасно знала характер сына.       Прекрасно знала, что он не простит.              Женщина-призрак смотрит в окно. Вспоминает былое, кутаясь в сожаление, будто в теплую шаль. И слишком поздно замечает, что снаружи уже не только кузнечики да мотыльки.       Чужих на этой улице видно сразу, и дело даже не в том, что в пригороде все друг друга знают. Нет, разгадка в ином: эти районы словно маленькие провинциальные городишки, с обязательными белыми заборами и зелеными лужайками. Та самая американская мечта, что живет одним, понятным только ей ритмом.       Таким, которого не улавливают жители гиганта-мегаполиса.       Темнота отчетливо вырисовывала женский силуэт, заставляя ее застыть, как настоящий дух.       Кто это?       Зачем это?       К ним ли это?       Да, к ним. Для ответа незнакомке достаточно было просто неуверенно ступить на мощеную дорожку к дому. Фонарь высветил ее лицо, запутавшись желтыми лучами в странных зелено-золотых глазах.       Женщина-призрак не сдерживает вздоха узнавания. Долгие годы подле телевизора сделали свое дело: команду сына она прекрасно могла узнать даже мельком в толпе.       Но что здесь забыла эта девочка?       Как она в принципе оказалась здесь?       Пока незваная гостья шла до двери, мать достопамятного героя Лэндмарка успевает вспомнить все те страшные картины, которые неизменно преследовали ее с самой первой статьи.       Не заигрался ли с законом? Не остался ли при врагах? Не разбился ли, гоняясь по улицам за очередным маньяком?       И дверь хозяйка распахивает сама, не дожидаясь такого ненужного уже звонка.       Девушка по ту сторону порога лишь изумленно поднимает брови, удивляясь такой поспешности. Внимательно проводит по ней взглядом, словно выясняя: а туда ли ее занесло на ночь глядя, к тем ли людям?       Вроде бы – да. – Здравствуйте, миссис Мен… то есть, миссис Сандерс, верно?       Осторожный кивок прошлого. Нервное пожатие плеч настоящего.       Женщина-призрак наконец выдыхает, позволяет тревожным мыслям покинуть ее голову. Просто вовремя замечает, как гостья крутит непривычное еще украшение, объясняющее всё. – Меня зовут Л… Каталина. Я… эм… невеста вашего сына.       Женщина-призрак улыбается, мягко и понимающе. Дальнейшие объяснения уже ни к чему.       Лишние слова – тоже.       Они обе прекрасно знают знаменитый Меннингов характер. – Он не позволит.       Девушка улыбается уголком губ, слегка надменно вскидывая подбородок. – Переживет.       Она же – лишь напряженно вглядывается в странного оттенка глаза.       Понимаешь ли ты, девочка, на что идешь?..       Понимаешь ли ты, что в один момент все может рассыпаться пеплом?..       Понимает, мерцает ответ зелеными искрами. Не боится.       Потому что уже убедилась: если надо будет – ее собственной силы хватит, чтобы выстоять, не рассыпаться.       Потому что если надо будет – она удержит и не только себя.       Потому что если надо будет – этой силы хватит даже на сопротивление ему самому.       Потому что ей опора не нужна – она сама эта опора.       Женщина-призрак смотрит на гостью и впервые за долгое время улыбается искренне, от души.       Потому что рада.       Потому что хоть для кого-то она теперь наконец стала видима.