Несбывшееся

Орки ушли, предварительно вытерев с пола кровь и аккуратно сложив инструменты на деревянный столик, но в воздухе даже привыкшим к зловонию носом еще продолжал ощущаться запах ужаса и страдания. Пленник обмяк, насколько ему позволяла хитро натянутая цепь, прикрепленная одновременно к кандалам на запястьях и металлическому ошейнику. В таком положении не до смеха, но он все-таки рассмеялся — и не узнал своего голоса. Крики в пыточной не улучшают вокальные данные. Эльф подумал, что даже если он вдруг отсюда и выберется, то до конца дней будет напоминать дядю Маэдроса после Ангбанда и голосом, и, наверное, странностями. Впрочем, надежды на то, что из этого помещения можно выйти иначе, чем в Мандос, Келебримбор уже не питал, тем более что уйти куда-либо с раздробленными ногами, на которых осколки костей кое-где выпирали из-под бахромы изувеченной плоти, было в принципе сложно. Странно, но стоило лишь принять смерть как единственный выход из ситуации — и все стало значительно проще. Несбыточная надежда сама по себе сродни изощренному издевательству, но сегодня она, наконец-то, угасла, и теперь эльфа заботило совершенно иное. Конечно, ему много раз говорили о том, что его Аннатар — это и есть Саурон, он слышал про то, что Враг создал Единое, и даже сам ощущал вибрацию чуждой магии, темной, как ночь, через созданную с его помощью Цепь из Великих Колец. Но именно глядя, как эти орки раскладывают свои клещи, зубила, ножи, молотки и еще Эру знает какие орудия, созданные для причинения боли, окончательно убедился в том, что за приказом о пытках стоит Аннатар. Потому что он не один раз видел подобную аккуратность и раньше, и эти две сцены, воображаемую и наблюдаемую перед собой, отличала лишь цель, ради которой мастер готовил свои инструменты. А для Саурона-Гортхауэра, еще во времена до Войны Гнева прозванного Жестоким, отрезать руки, ноги и уши пленным эльдар, прижигая кровоточащие раны железом или же заливая в них масло, было, наверно, привычнее, чем мирно плавить в кузне металлы. Это он тоже слышал, но до сих пор Аннатар присутствовал в этом подвале разве что мысленно. Допрос Келебримбора длился уже много дней, и пленнику эти дни порой представлялись годами. Но он еще не окончательно потерял ощущение времени, хотя в подвале и не было окон, а палачи, методично и с явным знанием дела превращавшие его тело в избитое, окровавленное, покрытое язвами эльфоподобное существо с давно сорванным голосом, не разговаривали ни о погоде, ни о цветущих садах. Они предпочитали спрашивать, а не говорить. До этого дня Келебримбора не пытали с серьезным намерением причинять телу вред, но, похоже, оркам уже надоело его упрямство, и теперь кроме хлыста и клещей в ход пошли лом и дыба. Ну что же, он знал, что дойдет и до этого. Ему каждый день, раз за разом, задавали один и тот же вопрос, но тот, кто хотел получить ответ, в темницу не приходил. На самом деле, Келебримбор не видел Аннатара с Эрегиона и даже не знал, насколько тот изменился внешне, отбросив придуманное им ради эльфов притворство. Перед войной у них были достаточно сложные и ожесточенные переговоры, но обе стороны вели их через посредников, а в бою лицо Саурона надежно скрывали доспехи. Но до того как войска Темного Властелина взяли Ост-ин-Эдил приступом, они с Аннатаром знали друг друга достаточно долго, и он мог представить, что скажет майа, если вот прямо сейчас вдруг окажется здесь. — Прости. Прости, я испытываю твое терпение. Тебе должны были уже надоесть мои странности, и, разумеется, ты заслуживаешь другого… От воспоминаний об этом голосе перехватило дыхание. Зачем он сейчас думает про это, разве мало той боли, которую день за днем причиняют ему палачи? В минуты отчаяния — в основном в те часы, когда орки уходили отдохнуть, оставив его одного, — он неоднократно хотел испробовать на Сауроне осанве, но каждый раз отступался, и не из страха, что, открыв свои мысли, он тут же выдаст Три эльфийских кольца Темному Властелину. К тому же он сильно подозревал, что бывший друг не хотел с ним говорить, ожидая… чего? Ни один из возможных ответов на этот вопрос не нравился Келебримбору. Эльдар говорили, что этот майа пришел с дарами и поклонился князю нолдор, изгнаннику, не ужившемуся со своими и возглавляющему братства ювелиров. Болтали о том, что Келебримбор из феанорингов принял его в Ост-ин-Эдил только из милости. Чуть позже те же эльдар, и громче всех Гил-Галад и Галадриэль, утверждали, что глава Гвайт-и-Мирдайн как будто ослеп и не видит той Тьмы, что порой колышется в глазах его лучшего друга. Вранье. Все вранье, от первого слова и до последнего. Аннатар никогда не склонял голову, ни в прямом смысле, ни в иносказательном. И он не явился в Эрегион случайно — Келебримбор сам позвал его присоединиться к своим изысканиям. И да, он хорошо видел Тьму в глазах своего лучшего друга, но тогда она скорее притягивала, чем пугала. Смерть отца во время глупого, не нужного ни Эру, ни эльдар нападения на Дориат оставила трещину в сердце Келебримбора, а после смерти последних из сыновей Феанора она превратилась в глубокую пропасть, края которой с каждым днем расходились все дальше и дальше, отдаляя его от сородичей. Годы назад, в Нарготронде он отказался от Первого дома нолдор и от пути, на который толкала их Клятва отца, и с тех пор ни одна живая душа больше не знала о том, что творится за маской спокойного взгляда и невозмутимого выражения лица последнего из феанорингов. Он просил других эльфов, и даже родичей из нолдор, по-прежнему говоривших на квенья, перестать называть его «Тьелпе», но не говорил почему. Во всяком случае, не говорил полной правды. И лишь одному существу во всей Арде ему не пришлось ничего объяснять, пустота в душе просто вдруг встрепенулась и потянулась к такой же, и два надломленных деревца соединились, срослись, переплелись кронами и корнями. Удивительно ли, что они стали все делать вместе: ходить, говорить, работать и даже спать. Почему-то в моменты, когда палачи причиняли ему наибольшую боль, в памяти живо всплывали другие, чувственные касания к его телу. Сотни и тысячи мелочей, составляющих моменты их близости. Прикосновения пальцев к пальцам, почти незаметные для посторонних, но важные для двоих ободряющие улыбки, блеск расплавленного металла, наливаемого в форму, золотистые искорки в темных глазах, рождение уникальных творений под их руками и сводящая с ума податливость чужой плоти под своими ладонями… Когда они повстречались, душа Келебримбора давно очерствела из-за утрат, а совесть взъелась на обладателя с такой силой, что ему даже в кузне мерещилась кровь на своих руках. Но сердце его никогда не было занято женщиной, а потому в отношении брака он оставался наивен, как в Валиноре. И тем удивительней было почувствовать пробуждение в роа каких-то желаний при взгляде отнюдь не на девушку. Конечно, природу этих томлений Келебримбор понял не сразу, слишком уж неожиданным и необычным было происходящее. Сначала он начал ловить себя на том, что находит Аннатара взглядом в любой компании, и счел это лишь интересом мастера к мастеру. Потом — заметил, что ему доставляет удовольствие наблюдать за тем, как тот моется после работы в их кузнице, и приписал это свойственной эльдар эстетике. Аннатар был красив, и, с точки зрения внука Нэрданиэль, знаменитого скульптора Валинора, изгибы его тела так и просились быть увековеченными в камне, глине или же — мраморе. Эта мысль занимала его ум какое-то время, а потом Келебримбор вдруг понял, что просто смотреть в сторону майа для него уже недостаточно. Он хорошо помнил тот день. Гвайт-и-Мирдайн устроили небольшой праздник, без особого повода, просто для удовольствия, и ближе к вечеру решили развлечься игрой. Каждый написал задание на кусочке пергамента, затем их положили в одну широкую чашу. А в другую, точно такую же, поместили свернутые записки с именами всех присутствующих на празднике. Случайность выбора придавала забаве особенную пикантность, и было весело… до тех пор, пока Аннатару не выпало «поцеловать Келебримбора». Неизвестно, кому это пришло в голову, но в момент подошедшего к кульминации праздника казалось уместным даже такое. Услышав задание, Келебримбор лишь рассмеялся вместе со всеми и замер, ожидая дежурного прикосновения ко лбу или щеке. Но Аннатар выбрал губы, и желание веселиться вмиг улетучилось, смытое осознанием: «Это оно!», породившим в разуме Келебримбора смущение и неловкость. Он хорошо знал, как поступают с эльфийками в случае таких озарений — все заканчивалось свиданиями под луной, серебряными, а затем золотыми кольцами и, лет через двести, стайкой возлюбленных эльфингов. Но что делать с майа, к тому же мужчиной? Все эти годы Келебримбор прожил вовсе не в пустоте, и такая любовь не осталась для него тайной за кучей печатей, хотя принять услышанное на свой счет в голову как-то не приходило. Да и было ли это любовью, учитывая, что привлекало их фэа друг к другу, побуждая дышать в одном ритме? Разделенная на двоих, боль утрат может стать меньше, а если в процессе ты потерял и кусочек себя, то чужое присутствие может дать иллюзию восстановленной целостности. Разделенная радость… на самом деле, в те дни, во все годы, прошедшие с Нарготронда, он меньше всего думал о радости. Но природу не обмануть, и на следующий же день после праздника один вид того, как Аннатар раздевается перед купанием, пробудил внутри фэа Келебримбора смесь сложных чувств, а в его роа — томление, от которого бассейн, где запросто могли плавать сразу пять эльдар, показался удивительно маленьким для двоих. —Ты глядишь на меня очень странно, — сказал Аннатар, подплывая поближе. От энергичных движений его рук в воде появлялись многочисленные маленькие водовороты, и практически то же самое повторялось в эмоциях эльфа. Келебримбор считал, что любовь между женщиной и мужчиной напоминает желание с полной восторга душой наблюдать за объектом любви издали, — он испытал его еще в юности к своей тете Артанис, позже принявшей имя Галадриэль. Но то, что простое присутствие рядом другого существа, оказывается, может вызывать такие желания в теле, его просто ошеломило. Аннатар остановился совсем рядом и оперся рукою о бортик бассейна. Не рискуя поднять на него глаза, Келебримбор завороженно наблюдал, как по загорелой руке майа медленно текла струйка воды. В этом обличии Аннатар был черноволос, как и сам Келебримбор, но и разрез темных глаз, и движения, пусть ненамного, но более плавные, чем у эльдар, словно беззвучно кричали: «Другой! Он другой», — и Келебримбору это нравилось. Наверное, потому, что за прожитые века он достаточно часто сильно разочаровывался в собственном народе. А может быть, потому, что последнему из феанорингов было радостно видеть рядом с собою того, кто не пытается изо всех сил влезть в шкуру эльфа, которым не является ни по природе, ни по ощущению мира. Он не сомневался, что майа мог легко изменить облик, чтобы выглядеть в точности как нолдор. Мог бы. Но — не хотел. Так же, как и он сам не желал убирать со своего знамени звезду Феанора, хоть это и создавало проблемы. Аннатар прервал размышления эльфа — пытливо посмотрел в глаза Келебримбору и продолжил: — И я не могу понять, что случилось: мой поцелуй тебя оскорбил или же ты его не распробовал? Наверное, стоило тогда отшутиться, но в каждом из нас сидит маленький гоблин, подговаривающий подергать судьбу за усы. — Не распробовал. Ну что же… в последующие часы, годы, века у него было много возможностей это исправить, но тот первый их поцелуй, настоящий, полученный с разрешения и согласия, врезался в память сильнее всего. Это были столь сильные и столь позитивные эмоции, что даже сейчас, вися на цепях в пыточной камере и жестоко страдая от всех неудобств подобного положения, ощущаемых и в промежутки между истязаниями палачей, Келебримбор без труда перенесся в тот теплый бассейн, где над водой поднимался ароматный парок, и снова зарылся пальцами во влажные волосы майа, очень остро, как наяву, чувствуя их запах. В реальности здесь воняло совсем по-другому, а невозможность помыться в первые дни… или, возможно, недели… его плена очень тяготила. Может, поэтому все и вспомнилось? Другие времена, намного лучшие отношения. Ложь? Может быть, но хотелось бы верить, что нет. Или, по крайней мере, ложь не во всем. То, что Саурон не пытал его сам, перепоручив это подчиненным оркам, позволяло Келебримбору надеяться, что и для Аннатара эта их… близость многое значила. И что хотя бы ради воспоминаний об их лучших днях Враг подарит ему вожделенный покой очень скоро. Он хорошо знал, что подручные Моргота давно научились истязать своих пленников десятилетиями, ведь их магия, помноженная на многие века опыта в области пыток, не позволит узникам умереть — ни по собственному желанию, ни из-за недосмотра палачей. Но Аннатар… Саурон должен был изучить и его нрав, и его душу так же хорошо, как выучил все особенности разрушаемого пытками тела. Черный Враг мог бы и сомневаться на этот счет, но друг и любовник знал, что сломать его — трудно, а переубедить — невозможно. И поэтому Келебримбор надеялся… на милосердие? Ну, можно назвать это так. Вероятно, в глазах Аннатара он заслужил смерть за обман с Тремя кольцами. Келебримбор был вполне согласен с подобным решением: то, что по совету Гил-Галада и Галадриэль он сделал эльфийские Кольца без помощи Аннатара, не перестало терзать его совесть даже после того, как его лучший друг снова стал первым подручным Моргота, а не Владыкой Даров и другом эльдар. Какими бы красивыми ни были слова, грязь есть грязь, и то, что кто-то другой в итоге измазался больше, не вернет тебе чистых помыслов. Первое предательство, которое он увидел, случилось в Лосгаре, и тогда его дед тоже вроде бы говорил мудрые вещи. «Пусть возвращаются в Валинор, — сказал Феанор на упреки всех тех, кто приплыл вместе с ним в Средиземье, — и пусть Нолофинве правит там, где хотел, и так, как хотел, благо теперь ни отец, ни старший брат больше этому не мешают». Вот только эльдар не пошли в Валинор, и Саурон тоже не принял решение Келебримбора с пониманием и смирением. Конечно, эльф не считал себя виноватым во всем: то, что теперь Гвайт-и-Мирдайн больше нет, а Средиземье снова на грани войны, на совести Саурона и ничьей больше. Обидевшись на недоверие Келебримбора, Аннатар мог просто уйти, оборвав их сотрудничество. Но вместо этого он предпочел отомстить, вернув Арде Темного Властелина, и отдавать новой версии Моргота Три кольца, умножая возможное зло, Келебримбор не собирался. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Но заслуживает ли это решение пыток продолжительностью в годы, или, перефразировав очевидный вопрос, насколько Враг зол на него в данный момент? Похоже, ему еще предстояло это узнать. Келебримбор не спал — эльфы вообще мало спят, а уж дремать, будучи подвешенным на цепях, и вовсе возможно с трудом, но временами он все же проваливался в беспамятство. Обычно из благословенной тьмы без боли, сомнений и угрызений совести его выводила ледяная вода, которой пленника окатывали вернувшиеся в подвал палачи. И истязания начинались снова. Но на сей раз его выдернуло из беспамятства ощущение чужого взгляда, очень пристального и настойчивого, из тех, что ощущаешь всей кожей. Келебримбор с трудом разлепил веки: кровь на лице успела свернуться, и открыть глаза удалось, лишь в буквальном смысле слова отдирая ресницы от щек. Аннатар… нет, уже Саурон, сидел у стены, прямо на полу, и неотрывно смотрел на него. Он был красив, как и прежде, в Эрегионе, но теперь сквозь осунувшиеся черты проступала решимость, мрачная и непреклонная. Всепожирающий темный огонь, готовый объять Средиземье из-за… чего? Ярости, боли, природного искажения? Эльф подумал, что новый Темный Властелин выглядит так, как будто он пару месяцев не слезал с лошади, забыв про еду, питье и прочие малозначительные, по мнению майа, но все же важные для здоровья и самочувствия вещи. Впрочем, все познается в сравнении. К своей радости, Келебримбор не мог видеть, во что превратился он сам после многодневных допросов, но зрелище, должно быть, еще то. А уж о запахе нечего и говорить. Хотя Гортхауэр Жестокий насмотрелся и не на такое. — Наслаждаешься? — свой голос опять показался эльфу чужим, каждый звук скреб пересохшее горло так, что, выдавив лишь одно слово, Келебримбор закашлялся. Майа встал и, беззвучно ступая, зашел куда-то за спиной пленника. Похоже, что обувь на нем все еще была эльфийской, ведь сапоги орков грохотали по камням так, что их шаги доносились издалека. Раздалось бульканье. Келебримбор ждал чего угодно, но не возвращения Саурона с глиняным кувшином, полным воды, который тот осторожно поднес к его пересохшим губам. Гордость гордостью, а пить хотелось неимоверно. Отказываться он не стал. — Ты долго спишь, — задумчиво произнес Гортхауэр, заставив пленника поперхнуться водой. — Это уже плохой признак. — Орки не очень дают мне… разоспаться, — выплюнул Келебримбор… и сам поразился обиде, звучавшей в этих словах. — Их цель лишь заставить тебя говорить, а не уродовать или калечить. Но, похоже, — тут Саурон сделал шаг назад, придирчиво рассматривая обнаженное тело эльфа, — они несколько перестарались. «И поэтому ты пришел? — хотел было спросить Келебримбор. — Или же просто намеренно дожидался, пока либо я, либо мои палачи не перешагнем через установленную тобою черту, нарушим правила, утратим терпение и надежду?» Но вслух он произнес совершенно другое. — Наверное, ты плохо их контролировал. — Я был занят. Твое глупое упрямство — не единственная моя проблема, дорогой друг. Келебримбор перевел взгляд на пальцы Саурона, все еще сжимающие кувшин, и увидел Кольцо. Даже в теперешнем состоянии он ощущал его колоссальную мощь — и еще что-то недоброе, прятавшееся в простом на первый взгляд украшении. Один вид этого артефакта испугал его сильнее, чем перспектива того, что, когда палачи закончат с ногами, ему, мастеру из нолдор, медленно переломают все пальцы, а после — отрубят руки по локоть. Орки этим уже угрожали, а следующей пыткой, по их словам, будут горячие угли, от которых глазные яблоки так славно лопаются, с шипением вытекая из глазниц… — Ты все-таки создал его. Эру… ну что ты наделал? — с ужасом спросил он, отвлекаясь от возникшего в его воображении зрелища будущих страданий. Келебримбор ожидал, что сейчас Саурон точно взорвется и, показав свой темный нрав, вместе с кулаком впечатает это Кольцо ему в переносицу. Но Темный Властелин не разозлился, а, кажется, помрачнел. — Я сделал ошибку потому, — сказал он, — что чуть ранее ты тоже ее совершил. И теперь мы имеем дело с последствиями. — Ты пытаешься меня убедить, что все это, — руки у Келебримбора были скованы, поэтому он указал на обстановку камеры, поведя подбородком, — твое наказание для меня? — Нет, — уронил Саурон. — Все это — попытка узнать нужные мне сведения, которые даже не слишком важны. Ты легко выдал Семь, но упорствуешь из-за Трех, хотя я хорошо знаю, кто из твоих родичей хотел нас поссорить сильнее всего. Готов спорить с тобою на пару зубов, что найду хотя бы одно из Трех у высокомерной нолдорской суки, которую ты не то любишь, не то просто побаиваешься. Второе — возможно, у короля, ведь ты все еще его верный вассал. С третьим немного сложнее, но я бы поставил на Элронда. Ты всегда чувствовал перед ним вину за разоренные Гавани, Дориат и другие преступления нолдор. Не очень-то сложно, ведь правда? — Я тоже из нолдор, — напомнил ему Келебримбор. — Да что ты? — Саурон демонстративно всплеснул руками и, размахнувшись, бросил кувшин в стену. Брызнула вода, во все стороны полетели острые черепки. В крохотном замкнутом помещении звук получился неожиданно громким. — И, может быть, еще внук Феанора, которого ненавидит и Аман, и Белерианд? — Разве я скрыл от тебя свою кровь? — Ты от нее отказался, насколько я помню. И тебе стоило сказать мне, как трепетно ты относишься к мнению родичей, раньше, например, когда мы с тобой познакомились, — вместо того, чтобы нести чушь про «обмен знаниями». — Я не лгал тебе, Аннатар. Он произнес это случайно, не успев прикусить язык. Майа мрачно улыбнулся. — Прямо лгать ты, возможно, не лгал, — теперь Саурон прохаживался по подвалу, измеряя его шагами, от одной стены до другой. — Но и доверия ко мне у тебя не было отродясь. Иначе тебе даже не пришло бы в голову делать Три в секрете от меня, дабы не запятнать драгоценных эльдар даже толикой моей магии… Манве и присные! Ты звал себя моим другом, впитывал мои знания, делил со мной дни и ночи… и ради чего? Чтобы Артанис звала тебя «милый мальчик», а Элронд дружески хлопал тебя по плечу, позабыв про резню в Гаванях Сириона? Для чего это было, балрог тебя побери? — Это грязный трюк. Ты пытаешься обвинить меня, потому что не получил Три и твой замысел не осуществился в полной мере. Ты не планировал выполнять наши с тобой договоры. — Нет, Гронд тебе в печень три раза, планировал. Пока ты не начал ушлить, — Саурон усмехнулся. — Но ты, разумеется, мне и теперь не поверишь. — Вися на цепях в пыточном подвале? В такие моменты с трудом веришь в лучшее. — Я могу тебя отпустить. — Ха-ха-ха. — Вопрос только в том, хочешь ли ты этой свободы? — Странный вопрос. — Полагаешь, что родичи с радостью примут тебя вот таким? — Саурон показал на тело Келебримбора. — Ты сейчас жалок, друг мой, а это не то чувство, которое ты привык вызывать. Но дело даже не в этом, а в том, что Кольцо, — Враг снова сунул его под нос эльфу, — все-таки существует. И твое имя будет связано с ним всегда. И ты не сможешь войти ни в один сраный дом проклятых эльдар, ради которых ты предал мое доверие и нашу дружбу, без шепотка за спиной. — Ты сильно преувеличиваешь. Саурон передернул плечами. — Зачем бы мне? Ты видел, как это было с Маглором и Маэдросом. Неужели ни разу не думал, что именно довело их до такого отчаяния, как кража Камней у Эонве, а, Келебримбор? Эльф промолчал: он думал, и, к сожалению, их выводы совпадали почти дословно. — Поэтому я позволю решать тебе, — голос Саурона стал обманчиво мягким и даже почти ласковым. Как в старые времена, когда он шептал Келебримбору на ухо всякие глупые нежности, покрывая его грудь поцелуями… ту самую грудь, которая сейчас представляла собой мешанину еще не заживших ожогов и уродливых, грубых шрамов от них, чередующихся с темными пятнами содранной кожи, еще сочащимися сукровицей. — Так ты хочешь жить? — Да. Враг рассмеялся и чуть было не зааплодировал, в последний момент опустив уже приготовленные ладони. — Вы, нолдор, всегда поражали меня своей непоследовательностью. — Но, похоже, — продолжил фразу Келебримбор,— в таком состоянии, как сейчас, я уже вряд ли выживу. Стоит твоей магии перестать удерживать мой дух здесь, и он сразу ринется в Мандос, покинув и Средиземье, и искаженное тело. Я это чувствую. — Полагаешь, что Эру оставил тебе это благо — способность уйти самому? — переспросил Саурон. — Я видел Маэдроса в твоем положении, и готов подтвердить, что досталось ему куда больше, чем тебе от рук моих орков. И как бы ты ни жалел сам себя в настоящий момент, пример твоего дяди говорит, что эльдар — крайне живучие твари, когда это им нужно. Мы оба помним и то, что он доставлял неприятности моему Властелину еще долгие годы после освобождения из Тангородрим. Услышать, что майа все еще называет Моргота своим Властелином, оказалось неожиданно больно. Эти слова будто проводили между ними незримую линию, показывая, что противоречия неразрешимы и, сколько бы они оба ни тужились, перечеркивая то, что было когда-то, прошлое все равно стоит между ними. Утраты против утрат, руины эльфийских домов против развалин вражеских крепостей. Их новый мир, Валинор для всех жителей Арды, оказался наивной мечтой, которой не суждено было сбыться, ведь они оба строили его окровавленными по локоть руками. В итоге он, Келебримбор, привнес в Кольца Власти, величайшее из творений нолдор в Средиземье, отголосок пророчества Мандоса, обрекающего изгнанников на беды из-за недоверия и предательства, а Саурон — вложил в них древнее Искажение, принесенное в Арду Морготом. И в итоге их лучшие намерения обернулись кошмаром, зримое выражение которого поблескивает на среднем пальце Врага. А тот между тем продолжал говорить, и Келебримбор заставил себя прислушаться. — Впрочем… — задумчиво протянул Саурон, — вполне может быть, что огонь Феанора в тебе, его внуке, не горит с такой яркостью, хотя я бы так не сказал, слишком уж многое указывает на обратное. По сути, различие между тобой и Маэдросом в том, что у него были Клятва и Фингон, а у тебя… ну, пожалуй, тебе больше незачем выживать. Это прозвучало настолько созвучно тем мыслям, которые одолевали эльфа всего пару мгновений назад, что он даже согласно кивнул. Говорить что-либо уже не хотелось — предыдущие фразы измотали тело сильнее, чем казалось вначале. Враг подошел ближе, теперь Келебримбор явственно ощущал его дыхание на своем лице. — В селениях аданов есть обычай, согласно которому обвиняемый в преступлении должен целовать шрамы на теле жертвы. Люди надеялись, что ужас от последствий содеянного заставит злодея признаться. Я был бы готов целовать каждую рану и каждую язву на этой вот белоснежной коже со словами «прости», согласен принять тебя слабым, убогим, израненным, потому что слышать срывающиеся с твоих губ вздохи разделенного наслаждения для меня намного приятнее, чем заставлять их кривиться от боли. Пальцы Саурона легко скользили по коже пленника, выбирая только нетронутые участки, и это больше напоминало дружескую нежность, чем первые признаки пробуждающегося желания. Его рука остановилась под левой ключицей, чуть вздрагивая от сильных толчков чужого сердца, спрятанного под кожей и ребрами. — И я мог бы взять тебя прямо сейчас, доказав, что мне все равно, прекрасно ли твое тело, и что мне ты желанен любым, — произнес он, заставив эльфа испуганно вздрогнуть. Темный Властелин невесело улыбнулся. — Но да, ты увидишь в этом лишь насилие, еще один его вид из тех многих, которыми Тьма жаждет испортить эльфийское фэа. И для тебя больше не имеет значения, сколько раз ты изгибался, как кот, приглашая меня овладеть твоим роа, и сколько раз ты в ответ доставлял мне наслаждение. Для тебя это все в один миг стало лишь лицемерием и обманом. В свободной руке Саурона, как по волшебству, появился узкий черный клинок. Келебримбор считал себя неплохим воином и много часов провел, упражняясь с длинным мечом и кинжалом, но все равно с трудом уловил момент, когда собеседник достал это оружие из скрытых под туникой ножен. — Беда в том, что вы, эльфы, всегда ценили лишь однозначность, игнорируя полутона, и ваш компас «плохо» и «хорошо» особенно не колеблется. Поэтому попросить Келебримбора из феанорингов принять Саурона таким, как он есть, без прикрас и обеливания, — значит потребовать слишком многого. Он был прав. К сожалению. — Мне очень жаль, Аннатар. Ты же знаешь. Он не мог этого не сказать. Даже сейчас, после его поражения, длительных пыток, стоя на грани ухода из мира… или, возможно, особенно сейчас, когда все наносное ушло и осталось лишь то, что действительно важно? Вспышка боли в темных глазах Саурона на миг погасила в них алое пламя ярости. Холодный блеск лезвия… краткая боль… тишина. — Прощай, Келебримбор. Ни один орк не осмелился бы войти в этот подвал без приказа Властелина, а потому ни они, ни особенно мертвый эльда, обмякший в цепях, не могли видеть слезы, текущие по щекам Саурона. Он не пытался их сдерживать, лишь прикусил правую руку зубами, стремясь сделать горе и глупое сожаление о том, чему не суждено было сбыться, хотя бы беззвучными. А Кольцо на его среднем пальце, впервые попробовав горе хозяина, радостно встрепенулось и проверило свои силы, натягивая незримые нити, связывающие его с остальными творениями Саурона и Келебримбора. Начертанные на золоте руны «Править всем» засветились чуть ярче. И ярче. И ярче.