Без двадцати помни меня

— Думаешь, я всегда была такой дурой? — сквозь усмешку. — Послушай. Я наклоняюсь и протягиваю ей наушник. Отмечаю взглядом блики, упавшие на её лицо. В сумраке станции горит только парочка фонарей. — Ммм, — протягивает, улыбаясь, — до сих пор любишь Честера? — Как его можно не любить. Я поджимаю под себя ноги, пытаясь укрыть от подступающего холода замерзающие колени. Любовь к рваным джинсам когда-нибудь выйдет боком, говорила же мама. Особенно, если завтра сентябрь, а скамейки на станции и без того всегда страшно холодные. «Подумай о детях, Барбара, ты же не хочешь оставить меня без внуков?». Да, мам, мне больше и не о чем в жизни думать. «Я так хочу тебе счастья, милая». А что про счастье тебе самой, мам? — Без двадцати, — выдыхаю, глядя на круглый циферблат, висящий прямо над нами. Без двадцати осень. Я закусываю губу и нашариваю в кармане последнюю сигарету, чтобы занять ей свой рот и не произносить вслух сентиментальной ерунды. «Без двадцати осень». Я всегда была такой дурой? Я бросаю взгляд — Венди прикрыла глаза и слегка приоткрыла губы. Мой наушник ещё у неё, а второй в моём собственном ухе, только я ничего не слышу — он давно не работает, — и глядя в её лицо, я делаю ставки, какая играет песня. — Легче убежать? — И она улыбается, не открывая глаз. Её губы шевелятся, но не произносят вслух. Ведь боится, что не умеет петь. Глупая. — Бебе, — не открывая глаз, протягивает мне руку. — Называй меня Стив, — усмехаюсь, ловя. — Это лучше, чем Бебе. Бебе вообще не имеет смысла. — Ладно, Стиви, — снисходительно улыбается, крепко вцепляется в мои пальцы. Наконец-то устала спорить. — Вспомни школу и бейсбол. Стивенс, эй, подавай, Стиви! — пародирую хриплый голос бывшего тренера. — Ладно, — улыбается, не открывая глаз. Я так хочу помнить тебя. — Думаешь, он знает, что сегодня тот самый день? — как уставший котёнок, трётся щекой о моё плечо. Выдыхает: — Наверно, нет. «Ты прекрасна» — так хочется ей сказать. «Ты, наверное, лучше всех, и ещё ни один не стоил тебя, по правде. Но о каждом ты думаешь, как о Том, Кто Непременно Должен Случиться. Но, знаешь — ни один из них не случается». И мне хочется рассказать, как красиво играют блики от фонаря на её щеке, но на весь опьянённый ночью вокзал наконец объявляют поезд. — Ещё есть время? На ещё одну песню, пока медленно движется тело поезда, въезжая в арку вокзала с облупившейся ложью «Добро пожаловать». Добро пожаловать в осень, глупая. В одинокие ночи с тоской и холодом, с разрывающим сердце голосом Честера, с томом Фицджеральда и вином не дороже двадцатки долларов. Не такого счастья ты мне хотела, мам? — Значит, — она замирает, отстраняясь, её волосы наэлектризованы, липнут к моему плечу. — Значит, всё? — улыбается. — Новая жизнь? Похоже. — Ну, давай заплачем, и я точно почувствую себя дурой, — усмехаюсь, наматывая на палец выпавший у неё наушник. Из него доносится крик о том, что внутри — пиздец, хотя Честер находит другие формы, но я смотрю, как слипаются реснички в уголках её глаз, как морщинки обрамляют приподнятый уголок губ, и теперь уже знаю — пиздец это ваша новая жизнь, если в ней не будет её лица, её тёплой руки, держащей меня за локоть, пока поезд медленно тащится мимо платформы и наконец останавливается. Я так хочу тебя помнить. — Теперь пора, — обнимает, и всё проходит. За её спиной, выше наших голов, круглый циферблат горит белой бляшкой с навсегда замершим временем на одиннадцати сорока. — Без двадцати осень, — обессиленно, за ухо, в её волосы. Жаль, что кончились сигареты. И время — кончилось. Ты такого хотела, мам? Чтобы плакать потом в вагоне, упираясь виском в стекло, пока не закружится голова, чтобы помнить… Я всегда была такой дурой, да? Поезд покинет город. Венди придёт домой, позвонит тому, кто едва ли и правда знает, какой важный сегодня день — да и чёрт бы его побрал, его рыжие волосы, у него на уме другое (другой, скорее — а ты не знала?), но я — я хочу тебя помнить. Всегда. Ведь когда я забуду — будет без двадцати зима.