Бесплодные усилия любви

От редактора Среди материалов, которые мы изучали для нашей монографии по истории гомосексуальности во Франции XIX века, публикуемый дневник занимает особое место, так как связан с некогда нашумевшей историей, которая получила широкую известность во Франции и за её пределами благодаря публикации мемуаров господина Мариуса Понмерси. История эта, напомню читателю, связана со скандальным уходом с должности господина Мадлена, мэра города Монрейль-Приморский (1820-1823). Для подробного ознакомления с этими событиями отсылаю читателя к недавнему переизданию мемуаров господина Понмерси, которые вышли также под нашей редакцией. Значительная часть дневника господина Б. не связана с темой нашей монографии и может интересовать скорее историков моды, потому мы приводим здесь дневник в значительном сокращении, однако сам текст публикуется без изменений. Имена части упоминаемых лиц мы также оставили без изменения. Разрешение у потомков господина и госпожи Понмерси, чья семья отчасти фигурирует в данных записях, было получено. Другие имена были сокращены по первой букве. День первый! (после встречи с НИМ) С этого дня я начну проставлять даты заново, потому что заново началась моя жизнь. Можно сказать, в ней наступила новая эра, как наступила новая эра для человечества после рождения Христа. Сегодня вечером я вышел на свою обычную прогулку в парке. Не знаю, что толкнуло меня отказаться от привычного наряда, предпочтя ему более скромный: два жилета, оба светлой расцветки и с незаметным муравчатым узором, шейный платок цвета бедра нимфы, сюртук цвета драконьей зелени и селадоновые панталоны. День тогда был солнечный, но не яркий, а словно подёрнутый туманом, потому я и решил выбрать более тусклые, сдержанные оттенки зелёного. И только платок — подобно розе — расцветал бы над зеленью. И каким разумным оказалось это решение! Впрочем, лучше по порядку. Я шёл в сторону парка, посматривая по сторонам и беззаботно надеясь, что никто из прогуливающихся не одет нарядней меня. Мысли мои были заняты самыми приземлёнными вопросами, как вдруг я увидел ЕГО. Я нарочно пишу заглавными. Только так я могу писать о НЁМ. Я увидел ЕГО — и застыл на месте. Я помнил, что мне рассказывали о новом полицейском, который совсем недавно прибыл в наш город, чтобы исполнять здесь свои обязанности и хранить покой уважаемых граждан. Но тогда я пропустил мимо ушей эту рутинную новость. Служители порядка совершенно не заботят законопослушных мирных граждан, тем более что форма у них невзрачная — в этом месиве из тёмных тряпок, так редко подогнанных по фигуре, глазу не на чем отдохнуть. Но, увидев ЕГО, я понял, что дело вовсе не в форме, а в том, кто её носит. Форма сидела на НЁМ со всем возможным совершенством, подчёркивая ширину плеч, длину ног, благородство посадки головы. Весь ОН дышал уверенностью и силой, неподкупный служитель закона, почти святой в своей целомудренной непреклонности. И тут я порадовался, что на мне одежда простая, но элегантная, ибо явись я перед НИМ в слишком простой одежде, ОН мог бы счесть меня бедняком, простолюдином, не заслуживающим внимания, а наоборот — решил бы, что я пустоголовый фат и модник. Но одежда сделала меня тем, кем я и являюсь — человеком хорошего положения, свободным от причуд моды. Итак, я застыл на месте, поражённый ЕГО решительным и энергичным видом, ЕГО смуглым, необычайно привлекательным лицом, ЕГО пронзительным взглядом. — Здравствуйте, — сказал я, коснувшись полей шляпы. — Доброго вечера, господин, — услышал я в ответ, и сердце моё едва не остановилось при звуках этого голоса, низкого, бархатного, но вместе с тем казалось, что в этом бархате спрятан кинжал. День второй! Сегодня мы поздоровались. Он узнал меня! Я почти уверен, хотя он и не подал виду. Приветствие его звучало, как и вчера: «Доброго вечера, господин», — но в голове явственно слышалось узнавание. И его чёрные глаза смотрели прямо мне в сердце. Я едва не забыл описать свою одежду (потому что его одежду описывать нет смысла: он безукоризненно, но однообразно одет. Эта гадкая форма! Когда цивилизованная Франция от неё откажется?). Со вчерашнего дня я решил одеваться скромно, но элегантно, потому что отныне одежда была призвана не только отвечать моей природной тяге к красоте, но и соответствовать его высоким требованиям. День третий! Сегодня друзья приглашали меня прокатиться в Париж, посетить салоны, где мужчины удовлетворяют страсть к мужчинам. Я с гневом отказался. Отныне низменная страсть и животная похоть не имеют надо мной власти, ибо я служу одной только любви. И об этом (поскольку с ним я сегодня не виделся и сердце моё плачет от тоски) хочу я написать несколько слов. Я осознал, что обязательно должен познакомиться с ним. Но так как мы слишком отличаемся по положению, всё не так просто. Полагаю, ещё несколько дней я должен просто здороваться с ним, возможно, с улыбкой (не снисходительной, а сердечной!), чтобы обозначить свою заинтересованность. Затем я заговорю с ним. Не по делу, а просто так. Хотя бы о погоде! В этот день нужно будет особо тщательно подойти к выбору одежды, конечно. Если разговор выйдет удачным, я определю, что делать дальше, ибо сейчас голова моя кружится от самых сладких мечтаний. (Нужно узнать, каково его отношение к ЖЕНЩИНАМ!!! Это не так-то просто, когда хочешь, чтобы никто не догадался о цели твоих расспросов). День четвёртый! Равнодушен (к женщинам). День седьмой! Всё это время мы не виделись — он был занят чем-то. Говорят, полиция с ног сбилась с нашим новым мэром, который требует пристального внимания к делу каждого бедняка; наверное потому, что сам из таких. Но сегодня мы увиделись. Хотя, к моему огорчению, рассказывать особо не о чем: разговор вышел совсем не таким, каким я представлял его в своих, возможно слишком смелых, мечтах. Он стоял на углу улицы, где располагалась фабрика, и выглядел чрезвычайно сосредоточенным. Я признаюсь — начинаю влюбляться даже в форменные перчатки на его руках. Я прошёл мимо на достаточном расстоянии — недалеко и не слишком близко, немного расстегнув воротник пальто, чтобы нежно-лиловый галстук выгоднее подчеркнул белизну моей кожи. Однако служебное рвение помешало ему — только он заметил меня и собрался поздороваться и, может быть, даже заговорить со мной, как некий наглый воришка отвлёк его внимание! С досады я забыл застегнуть воротник, так и пришёл домой — и вот результат беспечности: недомогание. Хотя скорее это не промозглый ветер, но разочарование так действует. К чему люди совершают преступления? Недоступный пониманию вопрос! Был бы он так же хорош не в форме? Однозначно и горячо — да! Надо узнать, как пишется его имя. День десятый! Всё это время я болел. Но теперь решительно вышел и направился к месту наших встреч. Вот оно, вознаграждение — теперь я знаю о некоторых привычках Жавера (да-да, и в болезни я не терял времени даром! Уточнил его имя через друзей. Как сладко писать это — ЖАВЕР. Как нежно начинается оно — жа, а затем нарастает и будто скользишь языком по шёлку — вээ, но вот вспышка, ослепительная боль и экстаз — р! Кинжал в бархате! Когти в кошачьей мягкой лапе!). Он любит нюхать табак. Мужественно. Терпко. И так лично, если говорить обо мне. Мечтаю подарить ему серебряную табакерку с инициалами. День одиннадцатый! На сегодняшний день я возлагал большие надежды. Сегодня я почувствовал себя совершенно здоровым. Погода с самого утра была великолепной, светило солнце, и так потеплело, что, казалось, вот-вот запоют птицы и расцветут деревья. В честь этого я надел сюртук цвета серебристого папоротника — как полно он выражал мои стремления и ожидание весны. Однако вновь: «Доброго дня, господин», — знакомый кинжал показался из бархата и пронзил меня. — Б., — подсказал я, нежно улыбнувшись, и в порыве вдохновения решил разом устранить все препятствия, воздвигнутые между нами обществом, — мы так часто видимся: вы всегда при исполнении. Редко встретишь настолько ответственных блюстителей порядка. — Господин, — он приподнял шляпу и почтительно, но не подобострастно поклонился. И всё. Я вынужден был пройти мимо. Разговор не состоялся. Какое жестокое разочарование! День двенадцатый! Я понял, отчего вчера Жавер был так неразговорчив — он слишком скромен, а мы не представлены, поэтому он, относясь ко мне как к тому, кто занимает более высокое положение в обществе, не осмеливается говорить со мной на равных. Иногда представления людей об иерархии — враг для истинной любви куда более страшный, чем сама иерархия (в которой, по сути, нет ничего дурного). Итак, необходимо, чтобы нас представили друг другу. День двенадцатый! Мой друг Н. недавно пережил ужаснейшие испытания: дом его ограбили, сам он от переживаний едва не бросился в реку, но его спас мой Жавер! Он уладил дело так, что другу моему выплатили компенсацию — и тот остался совершенно доволен. Не то чтобы компенсация полностью покрыла его потери, но то, как Жавер твёрдо и решительно взял его за локоть, удерживая от рокового шага в бездну, вернуло его к жизни (а я после этого рассказа мучаюсь попеременно то завистью, то ревностью!). И теперь Н. оказывается почти что хорошим приятелем Жавера. Время от времени они даже беседуют прямо посреди улицы. Не исключаю, что Н. мечтает зазвать Жавера как-нибудь к себе на ужин. О, какое завидное положение! Итак, мы будто невзначай гуляли по улице недалеко от фабрики (здесь чаще всего встретишь моего героя). И вот, увидев Жавера как всегда сосредоточенным и серьёзным, мы подошли немного ближе, мой друг весело и вполне по-дружески поприветствовал Жавера (ах, ради возможности так обратиться я бы совершил попытку прыгнуть в бездну, но надо быть благоразумным): — Доброго вечера, полицейский надзиратель, как поживаете? — Господин, — поклонился мой герой, коснувшись полей бикорна, затем он заметил меня! И молча, будто испытывая меня взглядом, поклонился также, ни на мгновения не спуская с меня чёрных глаз. — Да знаете ли вы моего друга Б.? — вновь обратился к Жаверу мой разудалый друг.— Он так давно хотел узнать моего спасителя, что я не могу ему отказать в этом. Б., это он спас меня, полицейский надзиратель Жавер! — Господин Жавер, — произнёс я, ощущая, как вмиг пересохло горло, — это такая радость для меня… — Очень приятно, господа, — он перебил меня, ещё раз коснулся полей своего бикорна и быстро зашагал прочь, к какой-то шлюхе, которая вдруг объявилась на улице. И как земля носит таких уродливых существ, как та шлюха! Надеюсь, мне она не приснится сегодня. Это было бы несправедливо после такого дня, полного разочарования и волнений. И всё же сегодня мы немного сблизились! День четырнадцатый! Вчера я не нашёл в себе силы выйти на улицу — голова болела весь день от обиды. Я скрывался в плотно зашторенной спальне, дремал почти весь день и предавался сладким грёзам. Сбудутся ли когда-нибудь эти грёзы? Переживу ли я однажды то, о чём так сильно мечтаю? Сегодня, признаться, я тоже отсиживался дома, внушая себе, что все чувства, которые я испытываю, — это ошибка и наваждение, а от грёз портится цвет лица: сегодня я внимательно рассматривал себя в зеркале и пришёл к печальному выводу, что мой любимый шейный платок цвета бедра нимфы уже не так совершенно сочетается с цветом моего лица, которое заметно побледнело. Теперь гораздо более уместны более яркие оттенки, которые Жаверу, конечно, покажутся вызывающими и только отвратят его от меня (ещё сильней). День семнадцатый! Какой же я дурак! Всё-таки правы поэты: любовь туманит разум невероятно. И кто бы мог подумать, что я поддамся её чарам настолько, что и мой разум вдруг перестанет служить мне? Ведь совсем недавние события уж верно должны были навести меня на мысль — такую, на самом деле, очевидную. Пять дней назад, страдая от мук ревности, я и не подумал, что для знакомства с полицейским нет лучшего повода, чем стать жертвой какого-нибудь преступления! О, сильней всего прикипаем душой мы к тем, кого спасли! И если покоритель моего сердца ощутит, что своим поступком он вмешался в мою судьбу, то, нет сомнения, он не сумеет так легко обо мне позабыть. О, я придумал чудеснейший план, благодаря которому я воистину окажусь в земном Раю, а рядом со мной Жавер будет разделять все блаженства этого Рая. Он, наверняка, крепко обнимает. 1 января Ах, как кратки мгновения, проведённые человеком в Раю, как болезненно изгнание оттуда! Я ведь продумал всё — до мельчайшей детали. И до поры события развивались именно так, как я воображал, словно все действовали согласно моему повелению, как действуют актёры в театре, покоряясь велению драматурга. И, может, Ипполит бы рад броситься в объятья Федры, да Расин ему не велит. Но я отвлёкся. Я должен записать все обстоятельства: в этом году зима очень холодная, со снегом, который скрывает под собой наледь, особенно в порту. Ах, как не хотелось мне туда идти одному, в моём прекрасном пальто из плотной шерсти, отороченном мехом горностая. Но только в порту придуманный мной план мог быть исполнен в точности. Была ночь, и фонари светили далеко не все, потому что в порту всегда много охотников их побить. Я шёл, внимательно вслушиваясь в каждый шорох, потому что мой прекрасный горностаевый воротник мог привлечь уличных воров. Но дело стоило риска! Наконец я добрался до порта. Запах рыбы там не выветривается никогда, но и запах дешёвых духов, которыми пользуются столь же дешёвые шлюхи, тоже. Я высматривал самую уродливую, самую больную на вид, чтобы Жавер ни за что не подумал, что меня привлекли её прелести. Нужно было отыскать такую, чтобы никакой прелести в ней и вовсе не осталось. Наконец я заметил то создание, что вполне отвечало моим требованием. Ничего более уродливого я в жизни своей не видел: она шла, пошатываясь, сжимала в руке какой-то пузырёк — верно, со спиртным. Стриженые волосы, грязные тряпки вместо одежды. Когда-то эти тряпки, верно, были красным платьем, хотя едва ли красивым, скорее, вульгарным, вызывающим. Именно такие носят более удачливые подруги этой уродины. Она взглянула на меня, словно я был пустым местом, зашлась в кашле и отвернулась. Плечи её — совершенно голые, и это в такой холод! — казалось, состояли из одних костей. Ясное дело, за неё тут было некому вступиться. И она была уродлива, так уродлива! Само провидение прислало мне эту шлюху. Я изобразил на лице улыбку, с какой обычно обращаются к таким женщинам, и предложил ей пройти со мной куда-нибудь. Слова я подбирал самые слащавые и гнусные, внутренне содрогаясь от того, что говорю их этому существу. Она обернулась, вновь взглянула на меня и бросила такой дерзкий ответ, что кровь во мне закипела. И если до сих пор совесть ещё немного колола меня, что я хочу использовать эту несчастную женщину, то теперь уж никаких уколов не осталось! Мне даже притворяться разозлённым не потребовалось! И гневные слова сами на язык пришли. А потом — я и сам не понял, как это произошло! — я потянулся за снегом и, собрав небольшой ком, сунул его этому гнусному созданию за шиворот! Так оно и напрашивалось своими голыми плечами и дерзкими ответами! Шлюха завопила и ударила меня по лицу. А мне-то того и надо! Не чувствуя боли от возбуждения, я заорал: «Полиция!» Можно было бы сделать это более утончённо, но я не сдержался. Торжество во мне словно взорвалось! Я схватился за щёку и почувствовал вдруг, что там кровь! Эта гадина не просто ударила меня, она ещё и расцарапала. Но тем лучше, решил я тогда. Всё шло правильно, чудесно! Появился Жавер! В тусклом жёлтом свете он был невыразимо прекрасен, как и всегда, но теперь! Его грозный вид, его чёрные глаза, походка тигра перед прыжком, его трость (или это палка? дубинка?)! Он подошёл ко мне — и вот час торжества! Я могу произнести его имя — пусть он почувствует всю глубину моей любви! — Я прогуливался, один, Жавер, в мечтах и мыслях, но тут эта шлюха бросилась на меня! — я спешил и не спешил, я хотел поскорей досказать, чтобы услышать его ответ, но не хотел быстро договаривать, потому что впервые он слушал меня так внимательно. В этот миг, под его внимательным и ласковым взглядом мне даже стало жарко, наверняка рана на лице болела, по крайней мере платок пропитался кровью (ах, как я в этот момент пожалел, что взял платок — ОН мог бы дать мне свой!), но я не чувствовал боли, только жар любви, я говорил: — Посмотрите — вот её отметина! — Она за всё ответит, господин, — этот низкий и протяжный голос, будто рычание льва, завораживал, я искренне беспомощно (потому что был весь во власти этого голоса) улыбнулся моему спасителю и собирался уже опереться на его руку, может быть, даже вложить свои пальцы в его, как вдруг! В это невозможно поверить! Вдруг на сцене моего театра появился мэр! Мэр! Что он делал глубокой ночью в порту?! Шлюху искал себе?! Или он оборотень?! Что ему там понадобилось?! А дальше — мне больно писать об этом, как будто мои пальцы стёрты в кровь и не в силах держать перо, но я продолжу! — дальше мой Жавер отвлёкся! Отвернулся от меня! Завязалась какая-то абсурдная беседа между ним, мэром и (совершенная чушь!) шлюхой! Я был забыт. Мэр взял шлюху на руки!!! НА РУКИ!!! И понёс её куда-то! А Жавер! Мой Жавер совершенно забыл обо мне и смотрел вслед мэру и шлюхе! Весь будто не здесь, не в этом мире, НЕ СО МНОЙ! О небеса, как вы не рухнули в тот момент?! Я разбит. Мне кажется, мой Жавер меня не любит, он одержим… И при этой мысли я упал на колени с воплем: — Жавер! Я умираю! — и обнял его за… я почувствовал его… под рединготом, куда я совершенно случайно сунул руки, были такие тёплые и почти бархатные на ощупь панталоны! А под ними — кое-что я не мог не ощутить, а остальное дорисовало воображение — горячая кожа выпуклых и упругих ягодиц. И чёрная ткань его панталон вдруг ясно обрисовала то, что напомнило мне о побеге Иосифа от жены Потифара! Он бежал от неё, оставив в руках её свою одежду, но, я уверен, достоинство его не могло остаться в покое, когда жена Потифара оказалась так близко к этому юноше, не знавшему женщин. Самые безумные мечты успели пронестись в моей голове, когда я увидел, что и Жавер не вполне равнодушен… Но счастье длилось лишь мгновение. Жавер отшатнулся от меня, окинул всё вокруг безумным взглядом и умчался куда-то в противоположную сторону от мэра. И сейчас я могу поклясться, что в то мгновение счастья (моего) он даже не ощутил моего прикосновения, как до того я не ощутил удара шлюхи. В те мгновения в порту я не успел подумать ни о чём, потому что разочарование захлестнуло меня. И тем сильней оно было, чем более близким казалось счастье. Но теперь-то я задаю себе этот вопрос: если Жавер — Иосиф, то кто же (ясно, что не я и не шлюха, ибо она отвратительна) тогда «жена Потифара»? 2 января Я всё понял. Стоило только, развеяв дурман любви, взглянуть на происходящее более трезво, как все детали вдруг встали на свои места. Долой метафоры! Мой Жавер сходит с ума по этому выскочке, мошеннику, нашему мэру! Сколько раз я видел, как он то шёл в сторону фабрики, то шёл от фабрики. И всякий раз на его лице читалось некое невыразимое чувство. Теперь-то я нашёл слова, которыми это чувство можно описать! О я несчастный! О я наивный! Я-то думал, что это чувство появляется на его лице, когда он видит меня! Что его мысли обращены ко мне! Ничего подобного. Меня он едва замечал, если вообще замечал. Всё это время я испытывал к мэру смутное презрение, которое объяснял для себя его приземлённостью, любовью к беднякам и низким происхождением. Но теперь презрение это превратилось в самую настоящую ненависть! 3 января С сегодняшнего дня я буду пытаться его забыть. Это выражается не только в том, что я перешёл на обычное обозначение дат, но также и в том, что я более не здороваюсь с ним, если случайно встречаю (сегодня я случайно встретил его трижды — и все три раза не поздоровался и отвернулся). Примечание редактора Дальнейшие записи мы позволили себе исключить, так как господин Б. твёрдо следовал своему решению и прилагал все возможные усилия, чтобы забыть предмет своих чувств. В связи с этим записи вплоть до марта отличаются значительным однообразием, некоторые просто повторяются слово в слово. Исключением является только запись от 15 февраля, когда господин Б. поддался уговорам своих друзей и поехал в Париж, чтобы посетить бордель. Данную запись мы изъяли по цензурным соображениям. 7 марта Будучи одним из наиболее уважаемых граждан Монрейля-Приморского, я был приглашён на открытый судебный процесс по делу беглого каторжника, которому удавалось много лет скрываться от полиции, некоего Шанматьё, чьим настоящим именем было Жан Вальжан (что не похоже на настоящее имя, скорее на чью-то глупую игру слов). Кто мог бы знать, что эта поездка, сугубо деловая, обернётся для меня таким торжеством?! О, кто бы знал! Я с некоторым интересом слушал препирательства адвоката и прокурора, которые прерывались время от времени бессмысленными замечаниями обвиняемого (я считаю, что обвиняемые вообще должны помалкивать на суде, особенно необразованные). Иногда, очень редко, я глядел в ту сторону, где находился Жавер. Вовсе не из-за каких-то чувств к нему, но из простого любопытства: всё-таки это Жавер опознал преступника. Наверняка он торжествовал сейчас. И почему-то на сумрачном лице его я не находил признаков торжества, скорее недоумение или растерянность — чувства, несколько неуместные в такой миг. И вдруг в зал суда ворвался — кто бы мог подумать! — сам господин мэр и громко, на весь зал объявил, что вовсе не полоумный Шанматьё, а сам он является Жаном Вальжаном. Судья попытался успокоить мэра, предположив, что тот заболел. Но мэр был невероятно настойчив, он повторил снова, что это он Вальжан, продемонстрировал своё позорное клеймо каторжника, а затем выскочил из зала суда в неизвестном направлении. Я будто в лихорадке обернулся к Жаверу! О, какую бурю чувств отразило вдруг его лицо. Я вдруг захотел кинуться к нему, схватить его за руку и уверить, что разбитое сердце может исцелиться новой любовью! И что я готов стать этим целителем! Однако вновь он убежал скорей, чем я даже с места встал. Куда он помчался? Конечно, арестовать этого мерзкого обманщика, этого беглого каторжника, который похитил его сердце и так гнусно разбил его! Я не выдержал — все эти пустые холодные дни в течение двух месяцев не смогли остудить моих чувств. Может быть, то было безумие, но я выскочил следом за Жавером, прыгнул в свою карету и велел кучеру гнать, что есть мочи — в Монрейль, следом за каретой Жавера. Ночь опустилась на землю к тому моменту, как я догнал Жавера. Выскочив из кареты, я побежал ко входу в госпиталь, у которого стояла заветная карета. Меня подгоняло моё безумие от всепоглощающего чувства, которое за эти два месяца, казалось, только отстоялось, усилилось. Как мог я подумать, что то гадкое заведение со слащавыми мальчиками, грубое подобие любви, сможет меня утешить! Далеко бежать не пришлось: в дверях я столкнулся с Жавером! Буквально упал ему в объятия! О, какое выражение было на его лице! Какие молнии метал взгляд! Одно это заставило меня испустить стон, сквозь который можно было расслышать мольбу о поцелуе — и я впился губами в его губы! Жавер остолбенел. Конечно, его, льва среди ягнят, чувство так скоро не проходит. Я уже понял, что он сразу ощутил, как удар, — предательство и праведный гнев из-за того каторжника. Честнейший Жавер! Блюститель порядка, служитель закона предан главой города, влюблённый Жавер, мучимый страстью, предан возлюбленным — это ли не шекспировская трагедия. Именно понимание глубины смятения души Жавера удержало меня от крика боли, когда он мощным движением руки отшвырнул меня прочь. Он не может так скоро довериться чувствам другого! Но как он силён! Стараюсь не думать, что действительно успело произойти между ним и фальшивым мэром… Но как же трудно! Жавер, который в своей страсти настолько необуздан, что тогда, в январе на улице был готов… Нет, слишком тяжело, не стану продолжать. Чтобы закончить сцену, скажу, что Жавер после того, как отшвырнул меня, побежал куда-то прочь — думаю, от смятения чувств. Бежал он так, будто его преследовали демоны. 10 марта Несколько дней я был совершенно опустошён. События на суде, встреча с Жавером, ПОЦЕЛУЙ просто свели меня с ума. Я не спал, не ел. Моё лицо, которое за прошедшие месяцы так побледнело, что, казалось, дальше уже некуда, приобрело землистый оттенок, положительно не сочетающийся ни с одним из шейных платков. Но я едва думал о нарядах… В душе моей сплетались обида на Жавера, который вновь отбросил, словно что-то ненужное, мои искренние и горячие чувства, и желание помочь ему избавиться от пагубной и унизительной страсти. И надежда на то, что однажды мои чувства всё же будут разделены. О эта надежда! На что она способна толкнуть мужчину! Пока я не вполне решился, пока мой новый план не вполне готов, но ещё несколько дней — и я совершу новую попытку. Я верю, что в этот раз она станет шагом к моему истинному счастью. 14 марта Сегодня я купил платок, необходимый для осуществления плана. Оказалось, что это не так-то просто. Часть магазинов была закрыта, потому что хозяева их были потрясены произошедшим, в другой части не было нужного оттенка. Наконец, я всё же нашёл большой алый платок и заплатил за него несусветную цену. Владелец магазина (мошенник!) заявил, что цены выросли, так как мэр сбежал. Признаться, я связи не нашёл. Как бы то ни было, платок у меня есть. Осталось набраться смелости. Примечание редактора Записи, интересующие нас, здесь прерываются. К ведению своего дневника господин Б. вернулся ненадолго спустя неделю (записи от 21-22 марта), затем господин Б. спешно покинул город, в той же спешке забыв, по всей вероятности, и дневник. Дальнейшая его судьба неизвестна. По газетным записям того времени нам удалось восстановить события, которые имели место 15 марта и которые, очевидно, не привели господина Б. к желанной цели. Позволим себе здесь отложить перо редактора и вооружиться пером беллетриста, дабы изложить эти события в занимательной манере. Пятнадцатое марта было днём пасмурным и ветреным, тем удивительней, что господин Б. всё же решился осуществить свой замысел. Около полудня он вышел из своего дома, одетый, как обычно, с иголочки, и направился к отделению полиции, где, по его предположению, должен был находиться объект его страсти. Остановившись у парадного входа, господин Б. решительно сорвал с себя пальто и аккуратно повесил его на перила лестницы. Затем он снял один за одним свои пять жилетов, рубашку, панталоны и нижнее бельё, оставшись, таким образом, в одних только чулках и туфлях, которыми, вероятно, он жертвовать не решился. День, как было указано выше, выдался непогожий, потому прохожих на улице не оказалось. Вероятно, именно это позволило господину Б. продолжить. Из кармана пальто он вынул большой алый платок. Позже этот платок с особой тщательностью описывала газета «Вечерний Монрейль». Платок господин Б. повязал вокруг бёдер таким образом, что частично прикрыл неприличные части тела. Однако целью его было нарушить общественный порядок, потому прикрыл он не всё и, вероятно, скорее, подчеркнул, чем прикрыл. Затем, несмотря на ужасную погоду, он несколько раз прошёлся перед участком и уже начал привлекать внимание редких прохожих. Когда же, наконец, вокруг него собралась небольшая толпа, он закричал во весь голос: —Жавер! Задержите меня! Конечно, он рассчитывал, что на ступеньках появится предмет его страсти. Но дверь открылась, и к господину Б. подошёл некто полицейский надзиратель Жубер, недавно переведённый в Монрейль-Приморский. Жубер выглядел полной противоположностью Жаверу: низкорослый, пухлый, с блестящей лысиной и голубыми глазами. С некоторым удивлением Жубер окинул взглядом толпу, а затем приблизился к нарушителю спокойствия: — Господин Б.! — сказал он. — Что это вы тут ходите в таком виде? Давайте-ка в отделение. Мы вас там вмиг согреем. Можно представить разочарование несчастного Б.! — А как же Жавер? — пролепетал он. — А его перевели в Париж, — пояснил Жубер, аккуратно подталкивая господина Б. вверх по лестнице.