Стерпится-слюбится

— Саске, ты идешь спать? Я стою в дверях спальни и смотрю на чуть ссутуленную спину, прикрытую цветастой темно-синей юкатой. Вид, ставший привычным за последние две недели. Саске поднимает голову, но не поворачивает, говорит из-за плеча: — Иди, я еще поработаю. Свет настольной лампы бликует на стеклах очков, Саске поднимает их на лоб, трет глаза. Я знаю, они красные — он сидит так уже часов пять — и спина наверняка болит. Два месяца назад после тяжелой травмы, полученной на миссии, Саске временно отстранили, не уверенные в его физическом состоянии. А чтобы он не забыковал, пристроили в Академию — вести в старших группах лекции по редким и артефактным техникам, а также курировать практические занятия. Неожиданно оказалось, что у него врожденный педагогический дар — дети слушают Саске, не шелохнувшись за все время урока, даже не записывают, в конце он раздает им специально подготовленный материал. И показатели успеваемости у него самые высокие. Я пару раз присутствовал из интереса — если бы все учителя объясняли так, я бы учился на отлично и ни за что не пропускал занятия. Но и самому Саске нравится его нынешние занятие, он увлеченно слушает наставления Ируки, который первое время помогал ему составлять поурочные планы и еще кучу всяких непонятных мне бумажек. Сам готовит раздаточный материал, организовывает практические занятия и каждый урок старается сделать незабываемым. Поучать — его любимое занятие, а тут еще и деньги за это платят. И он даже не упоминает, что хочет вернуться к миссиям. Хокаге это, кажется, на руку, хотя не понимаю, в чем. Часто он засиживается допоздна за проверочными работами, но всегда поднимается вовремя. До сих пор не знаю, как у него это получается. Завтра у него выходной, наверное, хочет сделать все сегодня, чтобы ничего не мешало отдыху. Я грустно возвращаюсь в комнату и ложусь в широкую неуютную кровать, мы брали ее для нас, а одному здесь зябко. Электронные часы на тумбочке мерно отсчитывают секунды, минуты и часы. Я не могу уснуть, ворочаюсь и беспрестанно взбиваю подушку. Когда в зале гаснет свет, на табло высвечивает зеленым три ноль две. Шуршит одежда, матрац прогибается, и одеяло съезжает влево — Саске наконец-то решил принести свою жертву сну. Я перекатываюсь к нему, утыкаюсь лицом в спину и обнимаю, а руку, ну вроде как случайно во сне, кладу на пах. Через минуту Саске осторожно сдвигает ее вверх, на живот. Я вжимаюсь в него расслабленным и разогретым возбужденным телом — но еще через две минуты меня все также осторожно переворачивают и сдвигают на мою, уже успевшую остыть половину. Я напряженно застываю и обиженно кусаю губу, меня вполне конкретно прокатили с моим нехитрым и легко читаемым желанием. Когда все это началось? Или, вернее сказать, когда все закончилось? После его возвращения у нас началась такая страсть, что статическое электричество, образующееся вокруг, вполне могло обеспечить светом маленькую фабрику. Мы предавались похоти везде, невзирая на место и время. Для нас не было запретов, не было слова «нет», второй не отказывал, если первый говорил «хочу». Я знаю, о нас сплетничали, перемывали косточки и обсуждали подробности, которые то один, то другой сумел подглядеть, но напрямую ничего не спрашивали. Даже друзья. Мы же легко приняли наши отношения. Ну, я, во всяком случае, для меня это казалось естественным продолжением всего происходящего ранее. А Саске… он не говорил ни разу, любит или нет, но это ощущение крыльев за спиной, знаю, ему знакомо. Месяца через три эта страсть пошла на спад, но влечение-то никуда не делось, нам было вместе слишком хорошо, чтобы разрушать идиллию из-за секса раз в неделю. А потом Саске предложил попробовать жить вместе. Долго мы не раздумывали — сняли просторную двухкомнатную квартиру и шустро перетащили вещи, да там вещей-то было… Это было новое захватывающее чувство — делать что-то для двоих, покупать что-то в дом для нас, для пары, что-то, чем пользоваться будем мы оба. Сколько эпических моментов было пережито, учитывая, что наши вкусы не совпадают ни в чем. И все же, нам удавалось находить компромиссы. Естественно, был торжественный ужин в честь новоселья, после чего мы не замедлили обновить массивную двуспальную кровать, которую купили в тот же день. Это было ровно две недели назад. За это прожитое нами совместно время мы целовались три раза, а секс… я скоро забуду, что это и зачем надо. Мы почти не разговариваем, каждый занимается своим делом, он постоянно чем-то увлечен. Я понимаю, работать с детьми — хуже не придумаешь — он устает, но, черт подери, за эти две недели он ни разу не спросил про мои дела, или как прошел день, или чем я занимался, как чувствую себя. Такое ощущение, что он потерял ко мне интерес. Ничего нет, даже дружеской вежливости. Как ни удивительно, но просыпаюсь я рано. Заняться особо нечем, я тихо вожусь на кухне, разложив на столе оружие. Чищу и натираю кунаи, и точу сюрикены. Саске встает ближе к обеду, входит, умильно трет глаз, шлепает припухшими губами и хрипло говорит «привет». У него привычка — едва проснувшись, выпивать стакан воды. Только после этого он идет в туалет и умываться. Саске не одет, на нем только красные боксеры — мой подарок — они его так обтягивают, обрисовывают упругие полушария, а впереди так весомо выступает, что я не сдерживаюсь, подхожу сзади, обнимаю и целую шею. Шепчу в ухо «доброе утро» и вожу губами по шейным косточками, иногда касаясь кончиком языка, а мои пальцы мнут кубики пресса на его животе. Саске смотрит на меня через плечо, я тянусь к его губам, но он отстраняется и отталкивает меня локтем. — Ну, Наруто, я же еще не умывался. - Ну и что, — говорю я и целую плечи. Руки мои тоже медленно съезжают вниз. Мне, правда, безразлично — Саске это Саске, хоть чистый, хоть грязный. К тому же, изо рта у него не пахнет. Тут уж он толкает меня конкретно и поворачивается к выходу. — Ну и все. Я же сказал, не лезь. Хлопает дверь в ванную, я стою, опираясь на стол. Меня снова продинамили, да еще и послали. От злости сметаю все, что вижу перед собой, на пол — кружку, две тарелки и сковороду — и ухожу из дома. Мне везет — почти сразу же я встречаю Хатаке, он идет к своим новым ученикам, которые ждут его на мосту. И ждут, кажется, с рассвета. Я глумливо хохочу про себя — как все знакомо. Какаши не торопится, мы говорим с ним минут двадцать, после чего мне становится жалко молокососов, и я предлагаю помочь с тренировкой. Какаши радостно соглашается, и дальше мы идем вместе. По дороге сенсей еще несколько раз останавливается, чтобы поболтать со знакомыми, один раз заставляет меня под бодрое хлопанье зевак снять с дерева маленького котенка. Многое становится понятным, и я думаю, что, может, не всегда он нам врал, а иногда действительно переводил бабушек через дороги. Дети встречают нас знакомыми воплями, что сенсей в конец обнаглел, раз продержал их тут полдня. Хатаке подробно рассказывает им про котенка, но они не верят. А я удивляюсь тому, как они похожи на команду номер семь. Есть серьезный пацан, что стоит в стороне со скрещенными руками и независимым видом. Есть девочка, что через слово оглядывается на него и смотрит теплым взглядом. Есть шебутной мальчишка, который кричит громче всех и ведет себя, как придурок. Качаю головой — ничего не меняется. Или, может, детей подбирают по каким-то особым признакам? До вечера время пролетает быстро, мне весело, я даже забываю ненадолго про Саске. Один раз устраиваю деткам настоящую подлянку, назвав ее проверкой внимательности. А потом мы с Какаши прячемся на дереве. Детки бегают по лесу и никак не могут нас найти. — У тебя проблемы, Наруто? Учитель слишком хорошо меня знает, видит, что-то не так. Но и ответ мой он тоже знает. — У меня не бывает проблем, — я улыбаюсь. — Неприятности? — поправляется он. — Не больше обычного. — Как Саске? Он единственный, кто позволяет себе иногда задавать пространные вопросы типа «как там у вас?», на что всегда получает такой же пространный ответ: — Нормально. На обратном пути меня перехватывают и затягивают в Штаб, где бабка торжественно вручает мне сухонького старичка, которого я завтра должен проводить через всю страну и сдать внуку. Старикан архиважный, потому идет ночевать ко мне, и сам спать я должен в полглаза, что бы он вдруг на пол не упал во сне. А если с ним что-нибудь произойдет, хоть палец прищемит, меня разорвут конями — старая так и сказала. Свет уже не горит, дверь в спальню закрыта. Дедка укладываю на диван, подложив по краям подушки, а сам скрючиваюсь в кресле. Утром Саске видит эту картину, сразу все понимает и спрашивает только: «Надолго?». Я пожимаю плечами: «Недели две». Он кивает, быстро целует меня в губы и уходит в Академию. Я просчитался. Думал, что придется тащиться со скоростью черепахи. Но все оказалось проще — старикан молча сидел у меня на закорках всю дорогу, постоянно улыбался и вообще не доставлял никаких хлопот. Так что добрались мы за четыре дня. Как и требовалось, дедок был сдан внуку, который очень радовался, жал мне руку, обнимал и приглашал на чай. Я едва отбился от него. Не знаю, чем уж этот дед так важен, и узнавать нет желания. Я устал и хочу отдыхать. Места здесь удивительно красивые, а еще, насколько помню, самый лучший онсен. Беру комнату в рёкане и почти до заката наслаждаюсь горячими ваннами. А потом иду гулять. Здесь действительно красиво и приятные люди. Сажусь за столик в первом попавшемся открытом кафе, заказываю чай и смотрю вокруг. Все веселятся, я не вижу ни одного печального лица. Невольно губы растягиваются в улыбке. Думаю, Саске бы здесь понравилось. Он любит бывать в новых местах, осматривать достопримечательности и наблюдать за жителями. А здесь очень оживленно. На запястье ложится узкая женская ладошка, и я слышу приятный голос: — Узумаки Наруто? Это же ты? Рядом со мной присаживается девушка. Длинные черные волосы, разделенные прямым пробором. Раскосые черные глаза, густые ресницы. Полные губы подкрашены блеском, а бледная кожа кажется очень нежной. Я привык, что девушки обращают на меня внимание. Почему-то они считают меня красивым. Да еще и героические деяния сделали меня очень популярным. Часто я получаю весьма конкретные предложения, открытым текстом, мол, давай перепихнемся. Я, может, и воспользовался бы когда, иной раз девчонки бывают настоящими красотками, вот как эта — если бы не Саске. От него у меня пелена в глазах, и остальные меня не волнуют. — Не могу поверить, что это правда ты! — Я, а ты откуда знаешь? — Да тебя же каждая крыса в каждом городе в лицо знает! Вот уж не предполагала, что увижу тебя настоящим, а не на фотографии. А так ты еще красивее. От ее восхищенного тона невольно втягивается живот и расправляются плечи. Завязывается разговор, мне нравится, как она хвалит меня, восторгается мной. Саске держит меня на голодном пайке — от него не дождешься хвалебных речей. А последнее время так и подавно. И откуда только берутся слова — никогда не умел флиртовать, но сейчас заливаюсь соловьем. Девушка спохватывается, поздно уже, в кафе мы последние посетители, а идти ей еще так далеко и страшно. Я героически предлагаю ее проводить. Я прекрасно понял подтекст, и колебался недолго — меня все еще гложет обида, я хочу доказать, и себе в первую очередь, что меня можно желать. И это не я виноват, это с ним что-то не в порядке. Да и вообще, я просто хочу трахаться, зачем мне какие-то оправдания. Она падает в мои объятия, едва закрыв дверь. Одежда летит в разные стороны, как кровать оказалась под нами, не помню. Я всецело поглощён ощущением податливого тела в моих руках. Впиваюсь в упругую грудь, соски нежные, бархатные — забытое чувство. Мягкие бедра, неожиданно сильные пальцы, оставляющие синяки на плечах, внутри нее так восхитительно, что я могу кончить, даже не двигаясь. То, как она сжимает меня, как выкрикивает мое имя в страсти — я чувствую себя настоящим, живым. Мужчиной. Это совсем иначе — когда ведешь ты, а не тебя, когда ты волен над чужим телом, а не тобой управляют, когда ты можешь вознести на вершины и одарить наслаждением. Я бросаюсь в эти переживания, как в холодную воду — без раздумий, без сомнений. Сожалеть я буду после, если в этом будет необходимость. Я не могу оторваться от нее до утра. А потом, гордый собой, засыпаю, обнимая доверчиво прильнувшее ко мне хрупкое тело. Я забыл уже, каково это — доминировать. До Саске у меня были девушки, несколько раз, а потом я перестал их хотеть. Не то чтобы они мне не нравились, просто не возбуждали. Сейчас я доволен — я еще могу, я не разучился, наоборот, кое в чем даже поднаторел, вон какой умелец, укатал девчонку, даже не шевельнется. И вообще — я красавец, герой и самец. А Учиха пусть катится со своими высокоморальными устоями и требованиями. Я остаюсь еще на день, упиваясь своей властью над тонким женским телом, утверждаю свои способности и запасаюсь самомнением. На следующее утро она провожает меня до ворот, целует на прощание и говорит, чтоб я заходил, если буду рядом. Я киваю, хотя вряд ли такое будет, я даже имени ее не спросил. Обратно добираюсь еще быстрее, без груза на спине. И уже в деревне моя уверенность тает, как первый снег под солнцем. Долго торчу в Штабе, прямо там составляю отчет, переписываю его несколько раз. Ирука удивлен — это самый лучший отчет, какой он только видел, тем более, из моих рук. А когда темнеет, нога за ногу плетусь домой. Сейчас мне так стыдно, не представляю, как смотреть в глаза Саске, что говорить. Мне кажется, что он уже узнал каким-нибудь невероятным способом. Сижу на заборе напротив, жду, когда в окнах погаснет свет, и только после этого захожу в квартиру. Быстро умываюсь и ныряю в постель. Саске уже спит, но просыпается, потревоженный. — Наруто? — Да, я. Спи, — шепчу. — Все в порядке? — уточняет он, и в таком обычном вопросе я чую подвох. — В порядке. — Хорошо, — он обнимает меня сзади, прижимается щекой к затылку: — С возвращением. Чувство вины придавливает меня, как таракана тапок. Я готов все ему рассказать, каяться и просить прощения — ведь это измена, самая настоящая. Я готов понести любое наказание, даже хочу, чтобы он ударил меня посильнее, может, тогда это чувство пройдет. Я корю себя за то, что поддался соблазну, что клюнул на банальный развод, как самый настоящий лох повелся, стоило только этой бабе раздвинуть ноги. Саске бы так не поступил, а я оказался слаб. Я думал плохо о нем, но сам оказался негодяем. Меня останавливает только мерное дыхание в ухо — будить его я не решаюсь. Усталость все же берет свое, и я засыпаю под привычной тяжестью его руки. Следующие три дня ничего не происходит, я стараюсь избегать Саске, не смотрю на него, и почти не разговариваю — боюсь выдать себя чем-нибудь, боюсь, что он догадается. Настрой пропал, и я не представляю даже, как заговорить об этом. При первой возможности я ухожу из дома, придумываю себе неотложные дела, он даже не спрашивает, какие. Мы живем, как соседи. Даже хуже, как оказавшиеся в одном месте незнакомые люди, которым наплевать друг на друга. Только что спать в одну кровать ложимся. Меня снова начинает грызть мысль, что я ему не интересен, что он ничего ко мне не испытывает. Но зачем тогда живет со мной? Разве не логичнее было бы уйти? А если не уходит, значит, все же что-то чувствует? На четвертое утро он будит меня и быстро проговаривает: — Наруто, мы с детьми уходим в лес на практику. Если у тебя будет миссия, оставь ключ соседке, я брать не буду. — Так тебя что, долго не будет? — не сразу соображаю я. — Четыре дня. — Что? Какие еще четыре дня? — я вскакиваю с постели. — Почему ты не сказал раньше? Почему не сказал вчера? Ты же знал, что уйдешь сегодня? Почему ты так поступаешь, ты, свинья? — Не истери, — обрубает он. — Сказал, когда посчитал нужным. Какая разница, вчера или сегодня? А ты, вместо того, чтобы пожелать мне удачи, орешь — и кто из нас свинья? Он уходит. На душе гадко от того, что перед дорогой мы поругались. Но мне обидно до слез, что он совсем со мной не считается. Я больше не могу спать и иду к Хокаге — пусть даст какое-нибудь задание, мне надо что-то делать, иначе лопну от злых мыслей. Меня отправляют к даймё с донесением. В городе шумно, ярко и суетно. Я обращаю внимание, как откровенно одеты девушки — на их стройные ноги и глубокие вырезы. Что такое со мной? Я ведь никогда не был зациклен на сексе, так почему сейчас возбуждаюсь от одних только мыслей об этом? Неужели от того, что Саске не хочет спать со мной? Видимо, новости оказались хорошие — правитель доволен и даже позволил мне остаться на ночь в его доме. Я замечаю, что служанка, принесшая футон и чистое белье, кокетливо улыбается и стреляет глазками, когда думает, что я не вижу. Миниатюрная блондинка с большими синими глазами, хорошенькая — таких хочется оберегать и защищать, а я смотрю, как она вихляет бедрами и отставляет зад, когда наклоняется. Грязные сцены мелькают в голове, раздумываю секунды две — для виду — и дергаю ее за руку к себе. Она охает, но не отталкивает меня, улыбается. Ее маленькие грудки расплющиваются о мой торс — приятное ощущение, мы опускаемся прямо на пол. Когда она уходит, я не слышу — сплю — а утром отправляюсь домой. Меня спасает то, что Саске еще нет — всю дорогу я занимался самобичеванием. Что я снова оказался слаб телом и поддался искушению. Неужто я всегда был таким? Озабоченным, грязным извращенцем? Я постоянно ругался с Джирайей за то, что таскается, а теперь веду себя точно так же — неужели все же его пример оказался заразительным, и я перенял его поведение неосознанно? Но почему это вылазит именно сейчас? Потому что Саске справлялся с моими потребностями, а когда перестал, грязные наклонности выплыли наружу? Но разве это плохо, думать об этом и фантазировать? А иначе как? Я молодой, сексуально активный, и вдруг оказывается, что эту энергию некуда приложить. Человек, которого я хочу обнимать, почему-то избегает даже прикасаться ко мне. Ну не дрочить же мне, в самом-то деле? При живом-то, так сказать, «муже». Одно не понятно — он не менее меня любит покувыркаться, так как он держится без этого уже почти три недели? Сам справляется? Но зачем, если есть с кем? Или он сбрасывает напряжение с другими? Тогда ничего удивительного, что на меня у него уже не хватает сил. Эта мысль приводит меня в ярость, и я решаю поговорить откровенно, как только увидимся. Но дома меня вновь одолевают сомнения, чувствую себя настоящим предателем. Еще неизвестно насчет Саске, а я ему изменил точно, второй раз подряд. Я даже уснуть не могу, мечусь по квартире всю ночь, то сижу в темной кухне и смотрю в окно. Саске возвращается после обеда. У него хорошее настроение, он улыбается и подмигивает мне: — Привет. Чего такой поникший? Жрать хочу, покорми меня. Я гремлю посудой, в легком мандраже накрываю на стол. Саске выглядит уставшим, но счастливым. С подъемом рассказывает мне, как прошли эти дни, тараторит без умолку, не дает слова сказать. Пока он ест, я сижу молча рядом, смотрю на него, и мои страхи и переживания уходят на второй план, почти забываю о них. Давно уже я не видел его таким веселым. Понимаю, что безумно скучал. И он тоже, кажется — отодвинув тарелку, говорит «спасибо» и крепко целует меня. Этого достаточно, чтобы я возбудился. Через некоторое время зову его: — Ванна готова, иди, — Саске проходит мимо в одних плавках, на шее полотенце. Я придерживаю дверь и оглядываю его с ног до головы. — Хочешь, потру спинку? Он смотрит игриво и кивает: — Потри. Я едва из штанов не выпрыгиваю, торопясь раздеться, пока он не передумал. Саске сидит на низком стульчике, прикрывшись полотенцем, и ждет, когда я примусь бороться с грязью. Сначала я намыливаю голову, его волосы сильно отросли, пряди шелково скользят меж пальцев, я перебираю их, ополаскивая под душем, и массирую кожу головы — он это обожает и почти мурлыкает, глаза прикрыты, а на лице довольное выражение. Намыливаю губку и тру широкие плечи, они твердокаменные и напряженные, я разминаю их, пока он не расслабляется. Кажется, он сейчас уснет и упадет со стульчика, я не могу этого допустить. Мылю спину обеими руками, но не столько мою, сколько глажу его кончиками пальцев, дразню, круговыми движениями растираю бока — его чувствительные места — и поясницу, так что он невольно снова напрягается и выпрямляется. Потом двигаюсь на грудь, намеренно долго мягко тру губкой соски, опускаюсь на живот. Саске перехватывает мою руку. — Дальше я сам. — Да ладно, — я стою на коленях позади него, мои губы почти касаются щеки, — ты ведь устал. Я позабочусь о тебе. Встань, ноги помою. После некоторой заминки он отпускает мою руку и встает. Я особенно тщательно мою ягодицы, несколько раз быстро скользнув губкой между ними, растираю ноги, каждый палец, и перебираюсь вперед. От жары, пара и его близости у меня кружится голова и дрожат руки. Трудно не заметить его эрекцию, да и моя настойчиво требует действий. Ну, если и после этого он меня оттолкнет, буду его убивать, медленно и мучительно. Мыльными руками я осторожно глажу его возбужденный орган – мою. Он смотрит на меня сверху вниз, а потом кладет руку на затылок. Прячу победную улыбку и быстро обдаю его водой из-под душа. Член заполняет рот толчками, он придерживает мою голову руками, чтоб не дергался, а я и не собираюсь — от удовольствия у меня глаза закатываются и вырываются непроизвольные стоны. Давно не пробовал его на вкус, даже подзабыть уже успел, я наслаждаюсь каждым движением, каждой испитой мной каплей. Просовываю руку под обернутое вокруг бедер полотенце, зажимаю головку в кулак — не хочу кончить раньше времени, хочу, чтобы все было по правилам. Он ускоряется, дышит тяжело, я чувствую его терпкий вкус, понимаю, что он уже близок, и отталкиваю. Ну, нет, на этом мы не закончим, сегодня мы пойдем до конца. Я поворачиваюсь спиной и опускаюсь на карачки, он принимает приглашение, больно сдавливает мои ягодицы, раздвигает их, смазывает пеной и толкается внутрь. Слишком резко, слишком больно, от мыла щиплет, он груб и напорист. Жарит так, что я боюсь, порвет меня. Одной рукой он давит на поясницу, фиксирует в неудобном положении, а другой сжимает шею — точно останутся синяки. Но от этой грубости я испытываю еще больше наслаждения, достаточно того, что это он и он во мне. Все заканчивается минуты через две, я сбрызгиваю и растекаюсь по полу, обессиленный, позволяя ему завершать самому. Его оргазм почти следом — он чуть не ломает мне шею и кусает лопатку. И оставляет лежать на кафельном полу. Я не могу пошевелиться, ноги отказали, и ужасно болит низ живота и зад. Вижу его ступни — Саске поливает себя из душа, а потом меня, опустившись на колени. — Тебя надо помыть, — бормочет он и трет мой припухший анус. Я невольно выпячиваю зад — мне мало, я хочу еще, хоть и понимаю, этого достаточно, чтобы забыть про туалет дня на два-три. Палец оказывается внутри, задевает точку, из меня вытекает еще несколько капель, а сам я жмурюсь и хватаю его за колено. — И там тоже, — поясняет Саске неизвестно кому. После чего промакивает меня полотенцем и вздергивает на руки. — Пойдем, надо отдохнуть. Ты ведь тоже не спал, да? Я не отвечаю, цепляюсь за его шею. Саске опускает меня на кровать и ложится рядом, не выпуская из объятий. В голове пусто и невесомо, как и во всем теле. Мы засыпаем, наплевав на то, что постель мокра от наших тел. Саске опаздывает, наверное, впервые в жизни. Он проспал. Утром я просыпаюсь от его злого ворчания на косоруких сборщиков будильников. Пока я зеваю и тру глаза, он успевает одеться и уйти. Позже в ванной я нахожу незакрытый тюбик с зубной пастой, щетка не промыта, флакон с пеной для бритья в раковине, а крышка от него — на полу, рядом с полотенцем. Кто там говорил, что Учиха аккуратист? Показать бы им этот бардак. Правда, я за это время даже умыться бы не успел, а он еще и побрился. На подоконнике в кухне сиротливо жмется пустая коробочка для бенто. Накладываю еду и ржу про себя — представляю, как приду в Академию и скажу при всех: «Дорогой, ты забыл свой обед». Он уже в столовой. Сидит за столом с двумя парнями и девушкой. Она придерживает Саске за рукав и что-то ему рассказывает. Парни со смеху покатываются, а Учиха улыбается и смотрит благосклонно. От неожиданности я делаю шаг назад и упираюсь в стену. Почему так? Я давно не видел его заинтересованного моим рассказом лица, а тут он внимает какой-то незнакомой девушке. Когда же все поменялось? Раньше я видел его особенным, таким, каким он не позволял видеть себя никому больше. А теперь я могу только подсмотреть за этим случайно. Я выпал за борт, но не сразу заметил это, а капитан, кажется, не собирается меня затаскивать обратно. Я выхожу на улицу и сталкиваюсь на крыльце с Ирукой. — О, Наруто, привет. К Саске приходил? — он всегда жизнерадостный и улыбается. — А это что? Бенто? Везет Учихе — готовишь для него вкуснятину. А я уже сто лет домашнего не ел. — Возьми, — сую ему в руки коробку, с трудом выдавив из себя это простое слово. — А Саске? — Я опоздал, он уже поел. Ирука прижимает груди бенто и смотрит с удивленно-ласковой улыбкой. — Правда? Я могу забрать его? Тогда я пойду, пока обед не закончился? Он уходит, а я опускаюсь на лестницу — ноги ватные. Перед глазами все еще стоит лицо Саске с приветливой улыбкой. Предназначенной не мне. Ну что ж, он адаптировался, и нашел себе кого-то по душе. Могу ли я что-то предъявлять ему? С чего — мы не женаты, да и сам я не чист перед ним. — Наруто-сан! Здравствуйте! — меня окликает девушка по имени Мия. Она работает в небольшом магазинчике рядом с нашим домом. Мы с Саске часто заходим туда, чтобы прикупить необходимое. Маленькая, с узкой талией и крупной, тяжелой грудью, очень симпатичная. За ней так весело наблюдать, когда мы приходим вместе. Глаза ее мечутся меж нами, а пухлые щечки краснеют от кокетливого смущения, когда она не может решить, кто из нас лучше и красивее. Сейчас я один, и, по глазам вижу, она уверена в моей неотразимости. В руках девушки два тяжелых на вид пакета. Обычно покупками занимается ее парень, а тут вдруг она сама. — Мия! — мне удается улыбаться, как ни в чем не бывало. Я подхватываюсь и забираю у нее пакеты. — Ты почему тяжести таскаешь, где твой друг? — Он ногу сломал, дома сидит. А вы почему здесь? Ждете кого-то? — Нет, просто погода хорошая, вот греюсь на солнышке. Она дивится странному месту, что я выбрал для отдыха. Мы медленно идем через парк, Мия щебечет о котенке, которого она прикормила в магазине, о соседке, что родила ребеночка, о белке, устроившей домик прямо напротив ее окна и нагло наведывающейся в гости с целью поживиться. Девушка такая лучистая и добрая, что на душе теплеет, и я забываю о грустных мыслях. Мы сворачиваем на пустынную аллейку и присаживаемся на лавку. Она продолжает говорить, голос приятен и тих. Смотрю, как двигаются ее губы, полные, красиво очерченные. Она замечает это, замолкает и краснеет. Думаю, если поцелую, она не будет сопротивляться. Мысли возвращаются к Саске, к его губам — не толстые и не тонкие, розовые, порой мягкие, порой жесткие, но всегда вкусные. Его поцелуи всегда сладкие, блаженно-яркие, до исступления. Думаю, я смогу найти себе девушку, это не составит проблемы, но, уверен, ни одна не сможет меня удовлетворить так, как он. Распробовав однажды мужскую ласку, трудно отказаться от нее. Но смогу ли я вести такой образ жизни? У известности есть и оборотная сторона — я не могу пойти в бордель или подцепить кого-то просто так, об этом станет известно сразу же, разве смогут партнеры удержать в секрете, что трахали Узумаки? На нашу с Учихой связь смотрят сквозь пальцы, мы не выставляемся, не ведем себя непристойно, вообще на людях не демонстрируем свои чересчур тесные отношения. А что будет, если я начну гуляться направо и налево? Вплетать свое имя в постыдные сношения — значит, порочить деревню. Но, черт подери, даже перспектива секса с девушкой не возбуждает меня так сильно, как мысли о мужском члене — толстом, длинном, истекающем смазкой. Только подумал, и уже свербит в заднем проходе. На аллейку сворачивает шумная компания, отвлекает от развратных дум. — Ну что, отдохнула? Пойдем? — возвращаюсь вниманием к девушке. Она, кажется, разочарована, но поднимается. Правда, уже не щебечет весело, все больше молчит. Ха, да я упал в ее глазах, как мужчина, наверняка. Да и плевать. Довожу ее до квартиры, отдаю пакеты парню, меня благодарят так, будто спас кого-то. Мне неловко до сих пор принимать подобное, и я тороплюсь уйти. Опять встречаю Хатаке. Он бесцельно гуляет, и, то ли у меня на лице все написано, то ли он знает что-то, предлагает: — Хочешь выпить? Хочу. Очень. И мы идем в бар, заказываем саке. Я не ел сегодня еще, быстро пьянею, а он все подливает и подливает. Дальше помню плохо. Кажется, мы идем к кому-то на квартиру, сидим там, меня отпаивают горячим крепким чаем, после чего пьем снова. Я пою песни, ломаю стол, забравшись на него для неведомой цели. Засыпаю прямо в обломках. Просыпаюсь в углу, Какаши нет, но незнакомые люди, у которых мы сидели, рады мне, как родному, кормят раменом, хлопают по плечу, через слово повторяют «Мужик» и «Уважаем». Вечером возвращается Хатаке, приносит еще выпивку, и все начинается по новой. Надрался я основательно, даже ноги не несут. Хатаке предлагает проводить, но я гордо отказываюсь, пошатываясь из стороны в сторону, плетусь домой. Саске не спит, читает книжку, лежа в кровати. Я замечаю быстрый взгляд на меня, часы, и он снова прячется за яркой обложкой. Скотина, даже не спросит, по какому поводу и с кем я пил так долго. Дерзко залажу на него, сажусь верхом, отшвыриваю книгу и целую. Он не сопротивляется, позволяет терзать свои губы — поцелуй похож на укус, я почти чувствую вкус его крови — лишь озадаченно ломает бровь. — Кто эта курва, которой ты так мило улыбался сегодня в столовой? — мой голос глух от гнева. Он кривит брезгливо покрасневшие губы: — От тебя воняет. Мне снова хочется укусить его, что я и делаю, из вредности дыхнув прямо в лицо. — Кто она? У тебя с ней что-то есть? Поэтому ты меня не хочешь? — Не выдумывай. Но меня уже понесло. — Тогда почему? В чем твоя проблема, Саске? Может, на той миссии тебе кое-что повредили, и он не работает? Две недели с духом собирался, чтобы выебать меня за три минуты. Давай к Тсунаде сходим — подлечит. Или член искусственный купим, с ним, поди, справишься? А не хочешь, так сам зад подставляй — не боись, не обижу. Саске толкает меня так сильно, что я подаю на пол. — Заткнись, лучше заткнись, Узумаки. Или я член этот в тебя так вобью, что он навеки останется там, где ты его хочешь. У меня одна проблема — это ты. Я в бешенстве. Я готов разорвать его на куски, бить, пока не захлебнется кровью. Он садится на край постели. — Прости, — в голосе столько тоски, что я замираю в рывке. Он не смотрит на меня, говорит медленно, с расстановкой, выделяя каждое слово. Я знаю — чем сильнее он взволнован, тем спокойнее и размереннее его речь. — Я думал, если будем жить вместе, то смогу полюбить тебя. Думал, стерпится — слюбится. Но не вышло. Ничего нет, Наруто, никаких чувств. Меня тяготят эти отношения. Я растерянно оглядываюсь по сторонам, словно ища поддержки у стен. Что-то подобное я подозревал, потому не сильно удивлен. Чувствую лишь обреченность и пустоту. Мне кажется, он шутит. Разве можно такие вещи говорить вот так запросто? Просто, несколькими словами, взять и убить то, что мы строили несколько месяцев. — Но как? Была ведь страсть? — мне до крика жалко этого времени, жалко, что оно утеряно и останется только в воспоминаниях, которые затрутся с годами, и переработанным материалом лягут в темном архиве памяти. — Была. А теперь кончилась. А без нее, сам видишь, не выходит любви. Я молчу некоторое время. Мне не больно. Наверное, потому, что однажды уже пережил его уход — теперь не страшно. Я уже давно выстрадал. Но мне обидно за обман, за ложь. — И давно ты это понял? — Давно. Когда сошлись, я уже понял, что не люблю тебя. — А почему молчал? Почему сразу не сказал? Зачем вообще было тогда затеваться? Из жалости? Решил, что жить без тебя не смогу? Что счеты с жизнью сведу? По глазам вижу — именно так и думал. — Считаешь меня слабаком? Или себя — центром вселенной? Я жил без тебя и не умер, как видишь! — я срываюсь на крик и тут же успокаиваюсь. Бессмысленно — мы можем ругаться или драться иногда, но сейчас не та ситуация, которую можно решить силой. — Я ведь тоже не люблю тебя. Во всяком случае, не настолько, чтобы совершить суицид. Я и не думал, что мы будем жить вместе всю жизнь, что состаримся вместе и вместе умрем в один день. Мы же не герои любовного романа. У Саске глаза побитой собаки, он наверняка чувствует себя виноватым. Во мне не осталось ни капли алкоголя, а сейчас, как никогда, хочется ужраться в хлам, чтоб даже блевать тяжко было. — Ты так спокоен, — говорит он, — я боялся, ты будешь скандалить. — А смысл? Ну не пожилось, чего уж теперь? Как там — сердцу не прикажешь, насильно мил не будешь, что еще можно добавить в тему? Толку кричать-то? Как будто от этого что-то изменится. У нас хотя бы есть наша дружба. Мы ведь по-прежнему можем быть друзьями, верно? — я говорю стандартные фразы, понимая, что друзьями мы уже не будем. А если и сможем вернуться к прежним отношениям, то лишь спустя годы. — Наверное, — Учиха не очень обрадован этой перспективой. Какое-то время мы молчим. — Думаю, мне стоит уйти. Бросаю взгляд за окно. — Куда ты сейчас пойдешь? Спи, тебе ведь вставать рано, а завтра уже решишь, что делать. И смотреть, как ты собираешь вещи, у меня ни какого желания. Я ухожу в зал, ложусь на диван. Мне лень стелить белье, и я просто накрываюсь курткой. Сна нет, и он тоже ворочается. В голове ни одной мысли. Скоро светает, а я так и не прикрыл глаза ни разу. Когда Саске встает, я не хочу его видеть, отворачиваюсь к стенке и притворяюсь, что сплю. Он укрывает меня покрывалом и уходит в Академию. А я ищу ему квартиру — самому-то некогда. Выбираю, чтоб была рядом с работой, но подальше от меня — не хочу ненароком встречаться с ним на улице. Не сейчас, по крайней мере. Новость, что мы разошлись, облетает деревню со скоростью мысли. Когда я заношу ключ от его нового дома в кабинет, все смотрят на нас с гнусным любопытством. Я знаю, когда заканчиваются занятия, и ухожу гулять, возвращаюсь часа через три, и его уже нет. Саске забрал только те вещи, которые принадлежат лично ему. Все, что покупал я или вместе — на своих местах. Кое-что из одежды, белья, электробритва — мой подарок на новый год — даже зубная щетка. Это похоже на оскорбление, будто он брезгует мной, но я успокаиваю себя мыслью, что это тактический ход с целью вернуться. Поэтому давлю гнев и оставляю все, как есть. Я на удивление легко переношу разрыв. Первый день напиваюсь с зеркалом и сплю; на второй — миссия по поимке беглого преступника, я от души пинаю его, так, что приходится тащить на плече. На этом мои переживания заканчиваются. Постоянно вижу его вещи, и мне кажется, что он просто ушел по делам и скоро вернется. Но все же, глубоко под слоем спокойствия, мне тревожно и муторно. По привычке говорю «я дома», когда возвращаюсь; готовлю для двоих и потом выбрасываю; а по утрам перекатываюсь на его сторону и обнимаю пустое место. Все какое-то нереальное и будто чужое. Будто я был в центре сцены — софиты и рукоплескания, а потом вдруг свет погас и опустился занавес, актеры разбежались, и я остался один в окружении неразобранных декораций и в нелепом платье. Мне не больно и не обидно, просто удивительно — меня бросили, а мир не изменился, не упало небо, не поменялись местами солнце и луна, моря не вышли из берегов, и никакие катаклизмы не стерли города. Только некоторые люди смотрят с сочувствием и жалостью, что раздражает меня невыносимо, хочется нагрубить, но вместо этого я улыбаюсь и глупо шучу. Тогда сочувствие сменяется недоумением — дураком был, им и остался. Пусть, мне так лучше. Кое-кто рад за нас, кое-кто считал, что мы зря теряем наши лучшие годы. — Ну и правильно, что послал его, — говорит как-то Сакура, когда мы сидим в раменной. — Почему? — удивляюсь я, не ожидал, что она будет на моей стороне. — Это же Учиха — какой с него семьянин. Он же одиночка по жизни. Невозможно представить его варящим кофе по утрам или стоящим у плиты, стирающим или делающим что-то по хозяйству. Покупающим подарки на праздники. Что он может нежничать, говорить «люблю» и делать вещи, которые делают влюбленные парочки, — она ловит мой ошалелый взгляд и смущенно краснеет. Неужто она думала об этом, представляла, как могла бы жить с ним, но, раз не вышло — успокаивает себя таким образом? Неприятно — не думал, что у нее еще остались чувства к Саске. Сакура злится, палочки хрустят в ее пальцах. А я перевариваю услышанное – вот, значит, какие у большинства, если не у всех, представления об Учихе. А я мог бы рассказать ей многое про Саске, которого она не знает. Например, если ему не лень, то готовит он очень вкусно и необычно, фантазирует на ходу — никогда не знаешь, что получится в итоге; он равнодушен к удобствам, но любит роскошь, любит окружать себя красивыми неординарными вещами;, а еще по хозяйству он многое умеет. Старенький скрипучий диван, что достался нам в наследство от Какаши, когда тот купил себе новый, Саске собственноручно обтянул велюром приятного зеленого цвета, который ярко сочетается с оранжевыми дорожками на полу и оранжевыми же шторами. Или, например, начав уборку, он даже есть не садится, пока не закончит, говорит, чтобы потом ничего не делать. Или могу поделиться, как он ласков обычно. Как он растягивает прелюдию, пока не остается сил терпеть, и как иной раз я просто в голос ору от его ласк. О том, что он предельно чуток и обходителен, но это, скорее, от желания похвастать своими умениями, выпендриться, доказать, что он самый-самый, чем от желания сделать приятно. Его первый вопрос всегда: «Ну как? Тебе было хорошо?», один раз из вредности я сказал, что было отстойно, после чего четыре дня мы даже не целовались. Эти мысли заставляют меня задуматься, что наш последний раз был очень нетипичным. Никогда раньше он не был агрессивен в постели. Порывист, страстен – да, но чтобы причинить боль… даже если я требовал начинать, он говорил: «Мне виднее». Сейчас, после всего, могу предположить, что это было жестом отчаяния, попыткой заставить себя. Мне снова становится хреново, почти до тошноты, Сакура что-то говорит, и мне хочется проорать «заткнись». Вместо этого отодвигаю почти полную чашку, встаю и ухожу. — Наруто, ну извини! Я не хотела тебя обидеть! — кричит мне вслед Харуно. Хорошо, хоть не идет за мной. — Наруто, слышишь? Прости! Я слышу, конечно. Поднимаю руку, и она замолкает. Так я тоже не делаю обычно, но хочется совершить что-то такое, чего от меня никто не ждет. Что-нибудь гадкое и мерзкое, обидное для всех, чтобы тыкали в меня пальцем и говорили «фу!». Но у меня нет сил. Дома я снова вижу оставленные им вещи. На меня сходит озарение, как свет лампы в кабинете Ибики бьет в глаза преступнику — понимаю, что он не вернется. В порыве болезненной, отчаянной ярости я собираю кусочки, хранящие его, и выкидываю в окно. Все, вплоть до зубной щетки и кружки, из которой он пил. Все, я обрубаю концы, назад нет хода, и будущее открыто для меня. Будущее без него, но с кем-то другим. Но на следующий день мы сталкиваемся в магазине. Прошло уже почти три недели, последнее воскресенье месяца — день, когда мы готовили собу. Саске ее обожает, и это стало своеобразной традицией, поводом вести себя, как настоящая семейная пара. И у меня, наверное, сработал рефлекс — весь день я чувствовал себя беспокойно, а вечером, чтобы заглушить это, пошел гулять и оказался в магазине. Мы встречаемся возле кассы — в наших корзинах одинаковые продукты. Мне немного неловко, но и Саске отводит глаза. Выходим на улицу и останавливаемся. — А что, возле тебя нет магазина? — спрашиваю я. — Там нет того, что надо, — Учиха приподнимает свой пакет, демонстрирует мне. Молча смотрит в него, и с усмешкой качает головой. — Много. — Что? — Много взял. По привычке. Мне приятно — не один я, значит, все это время думал о нас. Я спокоен, будто словил собственный Великий Дзэн, и с легкостью приглашаю его к себе. — Хочешь, вместе приготовим? — ну мы же ведь друзья. К тому же, я тоже набрал много. Саске задумывается, потом кивает, и мы идем ко мне домой. Что хорошо в бывших — всегда знаешь, что они будут делать. И я смотрю на привычные его движения, замешивающие тесто, разминающие и раскатывающие в тонкие лепешки. Я же заливаю порошок васаби водой. Саске говорит, что собу можно есть только с ним, но я не могу — слишком остро. Потом мы меняемся — я нарезаю лепешки тонкими лентами, а Учиха варит карри. Это для меня — очень сладкий, с половиной лимона. Пока идет приготовление, мы разговариваем. Я чувствую натянутость, словно мы не виделись много лет, и нам нечего сказать друг другу. Часто возникают долгие неловкие паузы, но привычные действия дают облегчение. — Как в Академии? — первое, что я спрашиваю. — Я там больше не работаю. Две недели уже хожу на миссии. — Значит, с тобой теперь все в порядке? — Со мной всегда было все нормально. Просто Хокаге у нас — перестраховщик. Пять минут мы молчим — знаю точно, потому что не отвожу глаз от минутной стрелки. — А как у тебя с той девушкой? Вы ведь встречаетесь? Он бросает на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд. — Я же говорил — ты все выдумал. Я скептически улыбаюсь, и он со вздохом объясняет: — У нее свадьба через четыре дня. И заметь — меня не пригласили. Продолжаю улыбаться, просто чтобы подоводить его — никогда и не думал, что у них что-то есть. — Как тебе квартира? — Какая разница, где ночевать, — пожимает он плечами. Ну-ну, помнится, про эту ты говорил «дом». Едим молча. И даже не смотрим друг на друга. Я даже начинаю жалеть, что позвал его. Но все же очень рад видеть и слышать. Скоро пустые тарелки отправляются в раковину. Обычно мы устраивали какие-нибудь простенькие соревнования — типа, кто с кого сдернет штаны или кто кого зацелует — кто проигрывал, тот и мыл посуду. Но сейчас это не совсем актуально, потому мы предпочитаем не заговаривать об этом — пусть стоит. Саске смотрит на часы. Сейчас он достанет пиво, и мы пойдем смотреть сериал, на который он подсел последнее время. Даже мне нравится — исторический антураж и колоритные актеры, хотя суть фильма я так и не уловил, слишком много интриг и действующих лиц. Саске отклоняется вместе со стулом назад, зацепившись стопой за ножку стола, и открывает холодильник, что как раз за его спиной. Каждый раз, когда он так делает, у меня екает сердце — а если стул не выдержит и сломается. Понимаю, что это не повод для беспокойства, но выглядит жутко. Хоть я и сам люблю так делать. Он протягивает мне банку, берет себе, и мы идем в зал. Фильм уже начался, мы устраиваемся на диване рядом, Саске, кажется, увлечен, а я не могу сосредоточиться — его близость слишком волнительна. У меня даже ладони вспотели, и сам я весь напряжен, сердце стучит где-то в горле. Его рука ложится рядом с моей, и пальцы, словно бы ненароком, накрывают мои. На миг я перестаю дышать, потом шумно втягиваю воздух и смотрю на него. Глаза Саске непроницаемы, но губы подрагивают — он нервничает. У меня возникает чувство, что еще можно вернуть потерянное. Что столкнулись мы не случайно — судьба направляла нас. Даже жалею, что выбросил его вещи. Но тут же отбрасываю сожаление — чем бы ни закончился вечер, я не буду уговаривать его остаться. Но все же тело мое охвачено жаждой, жаждой первой, по-настоящему сжигающей страсти, что испытал с ним, любая другая меркнет перед этой и теряет свой вкус. Она сродни голоду, я понимаю, что умру, если не утолю его. Но прежде хочу услышать: — Скажи, что скучал. — Скажи ты, — его напряженные губы почти не шевелятся. Обхватываю за шею и склоняюсь над ним: — Я скучал. Он тянется за поцелуем, но я отстраняюсь и смотрю выжидательно. — И я, — произносит, наконец, он. Это не совсем то, что я хотел, но ждать от него большего не стоит. Просто смотреть на него, слушать его голос — все это заполняет меня до краев, и я позволяю увлечь себя долгому беспардонному поцелую. Мы вытягиваемся на диване, что тихо стонет под нами, не привыкший к подобным нагрузкам. Мои майка и шорты вместе с трусами улетают в неизвестную сторону, его одежда сбивается к одной из ручек, он елозит по мне голым телом — от этого в голове моей шумит, и хочется хохотать, хочется орать от счастья. Прошло уже три недели, и наша жажда друг друга достигла безумия. Он целует и ласкает мое тело хаотично, все, что попадается под губы и руки, трется лицом и жарко, взахлеб бормочет: — Какой же ты… Какой же ты…. И я понимаю, что прямо сейчас он хочет именно меня. Не просто потому, что ничего не было долгое время, а именно мое тело, мои поцелуи и объятия, мой голос требуются ему даже больше, чем дыхание. Мы оба пристрастились друг к другу и можем сдохнуть от недостатка близости. Я задыхаюсь от эмоций и ощущений, словно прозревший слепец, все это угрожает поглотить меня, но я не боюсь. Секс с Саске, наверное, лучшее, что было со мной и будет в будущем, потому что в этом — вся жизнь. Диван слишком мал для наших тел, и я тяну его в спальню, не переставая целовать, чтобы обрубить любые сомнения и сожаления. Первое проникновение немного болезненно, но я даже не обращаю на это внимания. Саске замирает, утыкается лбом мне в плечо: — Черт… Как же хорошо… слишком… — Двигайся давай, — вздергиваю его голову за волосы. Это ему хорошо, а мне пока просто приятно осознание нашего единения. — Как скажешь, — улыбается он и кусает за нижнюю губу. — Любой твой каприз. Теперь хорошо и мне, и я согласен — слишком. Хоть в этом деле слишком не бывает. Всегда ровно столько, сколько нужно. Я только вскидываю ноги выше — хочу чувствовать его сильнее. Будильник тикает где-то там, неумолимо приближая утро, и время, когда не останется сил. Но пока мы полны настойчивости и желания поглотить друг друга. Мы не целуемся — скорее, облизываем друг друга. Губы, лицо, уши, шею и плечи. Его руки везде, озверело ощупывают мое тело, мнут каждую мышцу и складку. Соседям сегодня не везет — насытиться невозможно, мы начинаем уже в пятый раз, а поз сменили уже штук двести, делая иногда короткие перерывы, чтобы не сорваться раньше времени. И даже он не сдерживает стонов, что весьма необычно, и действует на меня, как допинг — силы мои прибывают, я кусаюсь и тискаю его зад. Обожаю это ощущение, когда при толчках ягодицы напрягаются и становятся почти плоскими. И как сокращаются мышцы, когда он кончает. От этого я сам получаю оргазм. Мы слишком устали, чтобы даже дойти до ванной. Саске вытянулся рядом со мной, сложил руки на животе и закрыл глаза. А я боюсь — вдруг, когда открою, его уже не будет. Он дышит мощно и глубоко, мне кажется, будто грудная клетка вибрирует от стука сердца. Кладу руку на грудь — действительно, оно бьется быстро, почти с перебоями. Он накрывает мою ладонь своей. — Почему ты передумал? — мне жизненно необходимо знать это. Он молчит. Долго. Но сегодня я не приму молчание за ответ. — Почему? — толкаю его ногой. Саске поворачивает голову и смотрит соловыми глазами: — Кровать очень удобная, а там я не высыпаюсь, — и снова отворачивается. А пока я набираю воздух для негодующего вопля, бормочет себе под нос так тихо, что я думаю — не ослышался ли: — И без тебя хуже, чем с тобой. Вопль застревает на полпути, а губы растягиваются в глупой счастливой улыбке. Я перебираюсь на него, расправляю пальцем линию бровей. — Учти, за удобную кровать я буду требовать внимания чаще, чем раз в неделю. — Ты получишь его столько, сколько я захочу дать, — фыркает он, но в глазах тепло, которое было в самом начале наших отношений. — Надоест, и захочешь уйти, говори сразу. Не мучай меня и себя. — И что — отпустишь? — его руки снова блуждают по телу, с плеч скользят к бедрам, по животу и снова к плечам. — Отпущу. Недалеко и ненадолго, — он снова завелся, что меня невероятно радует, но вряд ли я сегодня что-то еще смогу — мой зад фактически истерзан. — Захочешь, вернешься. — И долго мы так продержимся? — Сколько-нибудь да сможем. Возможно, если будет уверен, что свободен и волен уйти в любой момент, то и не уйдет. А может, и наоборот — исчезнет при первой скуке. Но пока будет надежда, что он захочет вернуться, я буду принимать его обратно. И, кто знает, может быть, однажды стерпится. Потому что слюбилось — точно.