Поиграем в молчанку

Темная ночь. Лишь звезды падали вниз, оставляя за собой тонкий мерцающий след. Тихая ночь. Даже цикады смолкли. Из палатки, где залегли Хатаке и Сакура, не доносилось ни звука. Только костер потрескивал негромко, успокаивающе. Саске любил это одинокое время первого дежурства, что принадлежало ему. Когда можно расслабиться, уйти мыслями в себя, вспомнить прошедший день, проанализировать каждое сказанное и несказанное слово, сделать выводы и отложить на полку «прошлое». Любил бы. Если бы не… — …и тут он ка-ак прыгнет на меня! — Наруто скакнул через костер, изображая противника. — Ка-ак швырнет в меня зеленой слизью… — Узумаки, ты не устал? — спросил Саске с обреченностью в голосе — предвидел ответ. — Нет, — Наруто замер с поднятой рукой и подозрительно, с ожиданием, посмотрел на Учиху. Саске молчал, глядел на то разгорающееся, то затухающее пламя костра. Так и не дождавшись ничего конкретного, Наруто продолжил рассказ: — …и вот, значит, летит мне в лицо эта слизь, и я понимаю, что не… — А может, ты спать хочешь? — Да нет же! — возмутился Наруто, оглянулся на палатку и снизил тон. — Не хочу я спать и не устал. А если тебе не интересно, так и скажи. — Ты вчера это рассказывал, — по-прежнему глядя на огонь. Наруто обиделся. Надул губы, скрестил руки на груди и сел на землю, демонстративно отвернувшись в другую сторону. Саске чуть растянул губы в улыбке и начал обратный отсчет от шестидесяти. «…три… два… один — сейчас он повернется…» — А про сумасшедшую девочку с ножницами… — Вчера. — А про многоглазого слизня? — Два дня назад. — Про дудочку… — … из которой вытекает прозрачная жидкость и поглощает все, что попадется на пути? — Эй, — еще сильнее обиделся Наруто. — Мог бы и послушать еще разочек. — Ты рассказывал это уже по два, а то и по три раза. Память у меня прекрасная, — Саске начинал злиться, но пока еще раздражение не достигло своего апогея. Странное дело — с некоторых пор — каких, Саске и сам не заметил — Узумаки перестал выбешивать его мгновенно, как это происходило раньше. Стоило только примириться с тем фактом, что большая часть окружающих намного тупее и ограниченнее в развитии, чем он, и Учиха сразу же стал спокойнее. Терпеливо сносил влюбленный лепет Сакуры и неудержимую болтливость Наруто. Но иногда, вот как сейчас, приходилось сдерживаться, чтобы не двинуть ногой по такой близкой филейке Узумаки. Если он заорет —, а он обязательно заорет и кинется в драку — тут же прибегут Хатаке и Харуно выяснять причины конфликта. А Саске не хотелось выслушивать нотации и становиться центром скандала. Просто — лень. Узумаки резким движение поднялся и направился в темноту леса. То ли отлить, то ли выместить обиду на беззащитном безмолвном деревце. Саске закрыл глаза, расслабил мышцы и сосредоточился на ощущениях. Он чувствовал теплую землю, на которой сидел, едва заметный ветерок, касающийся ресниц, слышал мягкие шаги крупного животного, выслеживающего добычу, и хруст ветки в глубине леса, за спиной. — Просто ты всегда молчишь и молчишь. Саске вздрогнул и открыл глаза — Наруто подошел совсем бесшумно. — Мог бы и рассказать что-нибудь. Для разнообразия, — плавным движением Узумаки опустился рядом, подогнув ноги, и заглянул в глаза. Пламя медленно угасало, багровые блики ложились неровными мазками на щеку, укутывали в тень глаза, просачивались сквозь светлые пряди, окрашивали губы в кроваво-красное. Или его губы всегда такие? — Ты же перебиваешь постоянно. — А я не буду, — Наруто округлил глаза и сделал движение, будто застегивает рот на замок. — Ты-то? — Саске скептически покосился на него. — Я смогу. — Молчать? Что бы я не говорил? Ни единого звука? Наруто кивнул. — Клянусь! — Клянешься? Отлично. Тогда давай поиграем в молчанку — я говорю, ты молчишь. Если скажешь хоть что-нибудь — будешь до скончания веков тихо и безмолвно уходить в палатку. Каждый день, на каждой миссии. Наруто согласно кивнул и приготовился слушать. Мгновение тишины растянулось на минуту, затем перетекло плавно во вторую. Наруто толкнул Саске и пошевелил бровями – ну, рассказывай же. Говорить не хотелось совершенно, он просто смотрел, как смешно Узумаки поджимает губы, по-прежнему кроваво-красные. Целовали ли эти губы кого-нибудь? — А целовался ли ты когда-нибудь, Наруто? — слова слетели прежде, чем Учиха удивился своему вопросу. Наруто широко раскрыл глаза, в них ясно читалось: «А не сошел ли ты с ума, Саске?», но промолчал. Саске улыбнулся. Интересно, если он пойдет дальше, будет ли Узумаки молчать, как и обещал? — Известно ли тебе это ощущение, когда мягкие губы прижимаются к твоим губам? Когда кончик языка, скользнув по нижней, толкается внутрь, раздвигает их, касается нежно десен и оказывается во рту? Когда твой язык, не подчиняясь разуму, устремляется ему навстречу, чтобы облизать его, втянуть в себя еще сильнее… от этого тепло разливается по всему телу и немеют конечности… Наруто покраснел и открыл рот. Саске замолчал на полуслове, изогнул бровь и выжидательно на него уставился. Ну, давай, скажи. Но Наруто не стал ничего говорить, сжал губы упрямо и нахохлился. — Понятно, — усмехнулся Саске. — Не знаешь. Ему неожиданно захотелось подразнить Узумаки. Тот так смешно краснел и хмурился, боролся с желанием заставить Саске замолчать. — А если я тебя поцелую? Прямо сейчас? Что ты почувствуешь? Возбудишься? Оттолкнешь? Наруто вскочил, сжал кулаки и тяжелым взглядом посмотрел на Учиху. Тот беспечно улыбался и ждал. Узумаки вдруг улыбнулся тоже и сел обратно, пошевелил пальцами — продолжай. Так он воспринял это как игру? Ну что ж, Саске согласен поиграть и посмотреть, чья выдержка крепче. — Ты чувствуешь, как я тебя целую? Какой вкус у моих губ? У твоих вишневый — ты пил недавно сок, и я будто съел целую горсть сочной, ароматной вишни. Сладкой. Я с трудом отрываюсь от них, чтобы сжать мочку уха. Ты знаешь, что ухо и впадинка за ним очень чувствительны? Если целовать их и облизывать, то очень быстро возбуждаешься. И так удобно потом пройтись губами по шее, чтобы почувствовать, как сильно бьется вена. Вот здесь, — Саске коснулся пальцами своей шеи, показывая, и Наруто склонил голову вбок, открываясь. Наверняка даже не понял, что сделал. А Саске неожиданно смутился. Какого черта? Как разговор свернул на подобную тему? Говорить такое вслух слишком стыдно, да еще глядя в глаза. Он не станет, пусть Узумаки катится подальше. Узумаки ждал продолжения. Саске надеялся, что не видно, как горят его щеки, но по скабрезной улыбке понял, что Наруто заметил и раскусил его. В глазах читалось – ха, Учиха краснеет, Учиха стесняется. И от этого стыдно стало еще сильнее. Саске разозлился, на время забыл о смущении, набрал полную грудь воздуха и продолжил. — Я целую и лижу твою шею, опускаюсь ниже, но футболка — ворот твоей футболки мешает, и я отрываюсь на мгновение, чтобы задрать ее вверх. Ты втягиваешь живот, когда мои пальцы касаются его, обводят пупок. Твои розовые соски маленькие, плоские —, но когда я облизываю их, они становятся твердыми и тычутся в язык, щекочут его, царапают. Щеки Наруто полыхнули красным, но он по-прежнему молчал. — Я медленно… медленно… — он совершенно не знал, что говорить. Он не хотел это говорить, но пытался вспомнить все, что когда-либо читал или видел на эту тему. Это уже дело принципа. Заставить Узумаки просить — умолять — замолчать, — … медленно спускаюсь вниз. Целую проступившие ребра, впадину живота, трусь щекой, — Саске коснулся подбородка, они в дороге несколько дней. – Да, щетина царапает гладкую кожу, тебе щекотно и приятно — эта дрожь отдается внутри, глубоко. Ты изгибаешься и поджимаешь ноги, приподнимая бедра. Я понимаю, чего ты хочешь. — Чувствуешь, как неудобно, — Учиха неожиданно подался вперед так, что Наруто от него шарахнулся. — Тесно стало? — Саске не отводил глаз от лица Узумаки, так что от него не ускользнуло, как тот бросил быстрый взгляд вниз и чуть свел ноги. — Всегда были штаны свободными, а теперь сдавливают, — штаны действительно стали тесными, Саске и сам возбудился. И испугался этого. Надо прекратить эту глупую игру, переставшую быть игрой. Скажи, Узумаки-идиот, скажи уже хоть слово! — Хочешь, я сниму их с тебя? Не сразу… для начала просто расстегну застежку, сдвину немного вниз… От резинки плавок остался след — я целую его, переворачиваю тебя на живот. От прикосновения к пояснице ты трепещешь и сладко стонешь — это твое чувствительное место, ты знал? Вряд ли Наруто когда-нибудь сам обращал на это внимание, а Саске заметил — как-то случайно задел поясницу, и Узумаки чуть прогнулся и задержал дыхание. Нет, он не закричал от удовольствия, глупо этого ждать — только мочки ушей покраснели. Они всегда Наруто выдавали, с самого детства — если ему что-то нравилось, они сразу становились красными. Позже, из чистого исследовательского интереса, Саске повторил эксперимент — результат был тот же. А теперь вспомнил об этом. Вот и сейчас, не совсем осознавая, Наруто выпрямился и втянул живот, быстрым движением облизал губы, вдохнул. А выдохнул не сразу. Костер почти потух, и Саске подкинул пару веточек. Пламя снова вспыхнуло, но, находясь позади Узумаки, не давало толком разглядеть выражение его глаз. А ведь по ним многое можно понять. Но и частое едва заметное ерзанье выдавало Наруто с головой. Неожиданно эта игра увлекла его настолько, что он действительно представлял себе все те вещи, которые проговаривал в слух. Представлял, какое действие будет следующим, и как отреагирует на него Узумаки. Это было так волнительно, грязно, развратно и оттого приятно. И опасно. Потому что Саске понесло — он получал от этого удовольствие, как если бы делал все это по-настоящему. По-настоящему. С Наруто. — Медленно освобождаю твое разгоряченное тело от ткани… Вылизываю ягодицы и глажу ладонями, сжимаю и шлепаю, чтобы прилила кровь, —, а эту фразу он как-то подглядел через плечо Какаши, и она пришлась кстати. А дальше включилось воображение. И возбуждение. — Белые волоски, что покрывают твои ноги и бедра и поднимаются выше на поясницу, выгорели на солнце и почти незаметны, но очень мягкие наощупь. Они есть даже между половинок, вокруг розового отверстия — оно ведь розовое, Наруто? Как соски? Узумаки неожиданно распрямился, сжал кулаки. Саске показалось, что сейчас он кубарем полетит в темноту, но продолжил говорить, не мог уже остановиться. Ему хотелось довести до конца. Который бывает после всякого такого, но что делать дальше, он не знал. Просто представил, что бы хотел сделать. — Ты стоишь на коленях, голый. Воздух кажется прохладным, особенно внизу, там, где твой… возбужденный… член… гладкий-гладкий. Он так напряжен, что прижимается к животу, пачкает его смазкой. Хочешь, я помогу тебе немного расслабиться? .. Сейчас я возьму его в руку, сдвину кожицу, потру дырочку, задену ногтем. Тебе хорошо, Наруто? Скажи. Стыд подстегивал какой-то необузданный восторг — ему хотелось говорить это вслух. Вот если бы Наруто заговорил, велел ему замолчать, Саске обязательно бы замолчал и тут же забыл бы об этом. А Узумаки ушел бы в палатку спать и не доставал бы его больше своими тупыми рассказами, не доставал бы больше никогда. Но он молчал, слушал, наклонив голову, скрывая выражение лица. — Скажи, Наруто. Как тебе хорошо? Или ты хочешь, чтобы я взял его в рот? Отлично. С оттягом, сосредоточившись только на головке, я сосу его. Или тебе нравится мягко, чтобы языком по всей длине, а потом по мошонке, всосать яичко, а потом снова вверх, облизать головку, как облизывают конфетку на палочке, — все это срывалось с губ горячим шепотом, обжигающим, пылающим во всем теле и дурманящим голову. — И ты кончишь, громко выкрикивая мое имя, чтобы и впредь оно ассоциировалось у тебя только с удовольствием и наслаждением, — и казалось, будто теплые капли капают ему на лицо. — А после этого я прижму твои колени к подбородку и возьму тебя жестко и быстро, не обращая внимания на протесты и сопротивление – так, как нравится мне, - о, да, вот так завернуть Узумаки, заставить его кричать, просить, молить. — О моем удовольствии тоже надо позаботиться. И, к твоему несчастью, это не закончится быст… Наруто неуловимым движением зажал Саске рот ладонью, заставляя умолкнуть, и покачал головой — хватит, не надо. Навалился на колено животом, так что Учиха чувствовал его эрекцию. Он так приблизился, что Саске, наконец, смог разглядеть его глаза. Расфокусированные, с расширенными зрачками. А тонкий цветной обод казался ядовито-синим, как осьминог, которого Учиха видел однажды. И, кажется, смотреть в эти глаза было так же смертельно опасно, как и получить укус — у него уже онемели губы и язык, перехватило дыхание, а ноги не слушались. Наруто встал так же внезапно и пошел к деревьям. Походка его была неуклюжей, он торопился уйти подальше, чтобы избавиться от возбуждения, скрыть свое желание. Саске смотрел и смотрел ему вслед — его решили оставить с носом, показать, что он проиграл, и не дать возможности отыграться — и даже не понял, как успел догнать Узумаки и повалить на пружинистый мох, шепнул: — Ну, нет, я все же закончу. И все было почти так, как он говорил. И были соски, что приятно покалывали язык, и розовое отверстие в окружении редких светлых волосков, заставляющих кожу светиться. Почти. Но вовсе Наруто не трепетал в его руках — размашисто двигал бедрами, деспотично навязывая Учихе собственный ритм, и стальными пальцами сжимал основание шеи. С силой, до боли, всасывал нижнюю губу, кусал ее и отпускал, чтобы тут же поймать вновь. И не стонал Наруто сладко — он так и не позволил себе даже малейшего звука. Только прерывающееся, иногда совсем останавливающееся, дыхание сквозь стиснутые зубы. Отчего Саске хотелось обнять его крепко, сдавить грудь сильно-сильно, вмять в себя, чтобы поделиться своим дыханием, заставить Узумаки снова дышать. Потом Наруто мелко дрожал в его руках, прижавшись носом к плечу. И Саске почти не двигался, чтобы не пропустить, не потерять ни один легкий, потаенный вздох, ни одной капельки пота, так обильно выступающего на лбу и висках. И сам Саске вздрагивал, едва-едва ощущая, как Наруто целует его голову и иногда ухо. В ухе звенело. Звенело в голове, во всем теле. И Саске так и не понял — сказал ли Наруто что-нибудь. В палатку Учиха ушел сразу же — время его дежурства закончилось, к тому же он был совершенно обессилен. Хотелось упасть и не шевелиться пару суток. И обиднее всего, что Узумаки был бодр и весел — радостно скалился, да глаза поблескивали с довольством. К тому же, так ни словечка и не вымолвил, даже смеялся беззвучно. И Саске предвидел завтрашнюю головную боль. Так и вышло. Весь день Наруто тараторил без умолку, постоянно перебивал Сакуру, отчего пару раз получил от нее, и даже Какаши закатывал видимый глаз и качал головой. А вечером, когда Саске остался один у костра, подсел рядом с видом совершенно уверенного в себе человека и хитро прищурил один глаз: — Ну что, Учиха? Рассказать тебе про сумасшедшую девочку с ножницами, или поиграем в молчанку?