Szamar Madar. Первый

      Он закрывает солнце.       Даже если это солнце – всего лишь настольная лампа в глубине заваленного беспорядочными вещами стола. Поздним вечером. Глубокой зимой.       Мне никогда не нравилось плыть против течения. До своих шестнадцати я росла забитым неискушенным ребенком в семье, где у мужчин не было настоящего, зато прошлого – огромные, набитые памятью рюкзаки. Они полностью забили нашу вонючую кладовку в глубине старой двушки: старые рыжие свитера с высоким горлом, массивные ботинки на коротком меху, потрёпанные папки. Я видела гордую бабушку с постоянно задранным подбородком, мягкую маму со скорбно опущенными уголками губ, я слышала, что мужчина должен быть «рыцарем, похожим на Тихонова в том фильме…»       Когда однажды утром я налетела на него из-за угла и расшибла о старые кирпичи лодыжку, вначале расплакалась. Он больно сжал моё костлявое плечо и голосом, странно вязавшимся с его отстраненностью и ноябрьским раздражением, твёрдо приказал: «Закрой рот. Смотреть противно.»       Теперь сама знаю. Он говорит, что слёзы злят его, как злит внезапно треснувшая кожа на фаланге пальца или вода, попавшая в ухо. Я не хочу его злить.       Мать, сверля обиженным взглядом последнюю футболку, что я запихивала в сумку, с надрывом спросила: «Так с кем ты жить будешь? Это парень или девчонка - я не знаю, что соседям говорить?!»       Он долго смеялся, а потом сказал внезапно: да, можно сделать операцию, если ты чувствуешь себя не женщиной, а мужчиной. И наоборот. А если ты чувствуешь себя деревом? Чудовищем или русалкой? Где однозначность, если внутри – смерч?       Я знаю, он не любит меня – мы стараемся не пользоваться этим словом дома. Было б здорово угадывать его мысли, когда он смотрит в темноту за окном – и хотя отлично знаю: моих очертаний там нет и быть не может, вдруг ему понадобится кружка чаю позже.       Чайник свистит слишком громко; по-моему, он услышал даже сквозь наушники, недовольно передёргивает плечами. Торопливо ставлю прозрачную бадью с чаем на стол, он ворчит: «Ну куда, я же рисовал…» Ладно, ладно. Необдуманно ерошу короткие волосы под затылком.       - Эй, не надо, а? Дохуя раз говорил. Кузя, ты не одупляешь?       - Не зови меня так, хорошо? Что за ущербная кличка…       - Да вот ещё, мне нравится! Иди уже сюда… Кузя.       Миниатюрная, похожая на прозрачную куклу, девочка выученным движением стягивает светлые трусы, послушно ложится под гигантское клетчатое одеяло – греть, и попутно следить тёмными почти мышиными глазами за сидящей у стола фигурой. Он поднимется лишь через полчаса, закрывая гибким силуэтом солнечный диск старой лампы, со вкусом потянется, влив в себя остатки чая, и кошачьим шагом направится к кровати.       Всё, что ты делаешь, в итоге оказывается верным. В конце. В конце действия.       Пропускай через себя.       Девочка пропускает, девочке хорошо – каждый раз.       Каждый раз, когда до неё дойдет очередь в коротком списке.       Надо подсчитать, сколько времени прошло с последней поездки. Пять… да – точно: пять месяцев. Значит, скоро он опять по макушку ухнет в имбирную островатую эйфорию, станет с наслаждением втягивать прямым красивым носом морозный воздух: виза, пошлина, чемодан – а, нет: рюкзак. Как обычно. Ему будет трудно скрывать подступающее к горлу счастье. Зудящее нетерпение близкой встречи.       Я знаю: однажды он не вернётся.       Когда он впервые показал мне тяжёлое неправильное лицо с глазами, уголки которых как от постоянной ноющей боли опущены вниз – мои пальцы, державшие его телефон, отчётливо похолодели. Стало ясно: это и есть мой страх, перевал, который не преодолеть. Я никогда прежде не видела этого человека, но поняла: с таким не стоят рядом. Или стоят, но лишь подобные. Как ты.       Каждые полгода – порой, чаще срываешься к нему. Тебя бесполезно вызванивать в эти периоды, пока не вспомнишь сам. В эти короткие звонки я слышу, как твой голос вибрирует и почти поёт, словно через тебя проходят нити живого звука, токи глубины. Слышу на подтоне и его голос: гортанный бархатный, словно из-под ног осыпаются мелкие камни - начало большой лавины. Хочу ненавидеть его – не могу. Я не знаю этого немца, но полагаю, вы похожи: однотонная туманная ваша энергия волнами льётся на меня из старой трубки.       После этих поездок ты прилетаешь тяжёлым. Налитым соком. Ты печален, но это не горькая печаль. Приходят твои особые люди, садятся вокруг квадратного сколотого стола: статная очень красивая Йен, расхристанный, как павлинье перо, яркий Вер, мягкая певучая Азара – начинаются долгие берлинские байки. Или – какую часть этого необъятного света он показал тебе сейчас? Я, поджав под себя ноги, вяжу новое покрывало – эта зима холоднее предыдущей; слушаю твой задорный сытый голос.       От кошмара не всегда просыпаешься в холодном поту, вопя на чем свет стоит. Иногда это пробуждение похоже на попытку вылезти из осыпающейся ямы в пустыне. Девочка застонала, глубоко вздохнула, открыла глаза. Близкое утро – белёсая взвесь за окном, кромешная тишина. На подушке рядом знакомые очертания: угловатые - почти геометрия. Красивый. Как из воска. Спит всегда крепко, но сейчас проснулся: одеяло впустило холод.       - Чего не спишь?       - Не хочу, чтоб ты уезжал больше.       - Чего? Нашла время!       - У меня есть сердце, слышишь?       - Базару ноль. Если б у тебя его не было, мы колесили б по всему миру, удивляя народ. Спи, Кузя.       - Моё сердце живое. Не как у твоего пустынника…       Девочка почти кричит, щёки багровеют, босые ноги шлёпают по комнате. Ёпта, ну какого хуя утром?!       - Надень носки уже…       - Кто придумал закономерность, чтобы всё крутилось в такой каше?       - Тебя вопросы мироустройства тревожат исключительно глухим утром?..       - Я не могу ничего изменить… - садится рядом, прижимается к горячему бедру, - мне кажется, порядок, которым мы живем, изломал меня.       - Система, в целом, склонна ломать. Но не эта. Она не разрушает до основания, она перестраивает, давая возможность понаблюдать, увидеть самому.       - Что увидеть?       - Что не надо усложнять.       Девочка успокаивается. Радость примитивна, сложность пусть останется слову. Слово – оружие, верно?       Верно.