Полтора года на пленке

За окном было холодно. Сумасшедший ноябрьский ветер так и норовил выбить тонкое стекло из оконной рамы и проникнуть в и так холодную квартиру, пропахшую сигаретным дымом и горьким одиночеством. Ее хозяин сидел за письменным столом цвета старого дерева; по правую руку от него дымилась кружка еще горячего чая, а слева стояла лампа, мягко-желтым светом освещавшая лежавший перед парнем тетрадный лист в клетку. Его длинные пальцы умеренно отбивали ломаный ритм, а зеленые глаза с темно-серыми синяками под ними отстраненно изучали каждую линию, не особо уделяя внимание тому, кем она была сделана: бесчувственной машиной или же им самим (теперь таким же бесчувственным). По коже, спрятанной под толстой тканью черного свитера, бесконечно бегали мурашки: то ли из-за поднимающейся температуры, то ли из-за того, что никакая одежда боле не была способна согреть его вечно мерзнущее тело. Однако сам парень ничего не замечал. Его сердце было заполнено безграничной тоской по человеку, которому были посвящены все его стихи. На фоне этой грусти все остальные чувства казались мнимыми, ненастоящими. Грусть плескалась в его груди океанами соленых слез и умирающих китов, иногда выливаясь наружу криками, стонами и судорожным шепотом в темноту. Пальцы с обгрызенными ногтями пытались разорвать грудную клетку, чтобы избавиться от ноющего сердца, но все было тщетно. Моральная боль была настолько сильной, что чувствовалась уже на физическом уровне, настолько долгой, что уже переросла в хроническую. В его голове по кругу прокручивалась потрепанная пленка воспоминаний, на которой были запечатлены лучшие моменты его жизни, полтора года чистейшего счастья, проведенные в объятиях такого родного и любимого человека.

Зима.

- Привет! Я присяду, не возражаешь? — О, нет, конечно нет. — Меня зовут Фрэнк. — Джерард. — Очень приятно познакомиться, Джерард. Орехового цвета глаза в тот холодный снежный зимний день показались ему гораздо теплее остывающего горячего шоколада, что дымился в кружке, охваченной замерзшими ладонями. Голос отдавался сладкой мелодией где-то на задворках сознания, вновь и вновь произнося его имя: «Джерард, Джерард, Джерард», — из его уст оно звучало как-то по-особенному. По-особенному приятно. — Ох, ну и погодка! Я, пока дошел до сюда, обмерз и обмок весь с головы до пят! Тонкие покрасневшие на морозе губы растянулись в широкой белозубой улыбке, и тогда сердце Джерарда пропустило сразу несколько ударов, сделало кувырок и забилось быстрее обычного. Это было прекрасно. Он был прекрасен.

Весна.

— Зря ты так говоришь, — Фрэнк негодующе покачал головой и, пихнув Джерарда под бок локтем, отвернулся от него в противоположную сторону, делая обиженный вид. Однако долго он не выдержал и уже через секунду повернулся обратно. — Вот почему плохие вещи о себе говоришь ты, а обидно становится мне? Ты прекрасный человек. Да чего там! Таких, как ты, еще поискать надо. Если бы тебя знал весь мир, то каждый человек, все семь миллиардов, были бы в тебя влюблены, серьезно. Ты потрясающий. — Даже ты? — Что? — Даже ты был бы влюблен? — Оу, ну… да? — ответ прозвучал больше как вопрос из уст Фрэнка, а сам парень взволнованно стал дергать веревочки на капюшоне своей толстовки. — Но ведь ты уже. — Откуда ты…? Черт! Ты ведь имел в виду, что я тебя уже знаю, да? — Не важно. Влажные и чуть припухшие от нервных покусываний губы накрывают чужие: сухие, сладкие и обжигающе-горячие.

Лето.

— И все-таки я не понимаю, зачем ехать на пляж в такую жару? Ты же даже плавать не умеешь! — говорит Джерард Фрэнку, вдыхая солоноватый воздух, залетающий в салон машины сквозь открытые окна, и внимательно следя за дорогой. По телу резко пробегает стайка мурашек, когда мочки уха касается чужое горячее дыхание. — Конечно для того, чтобы проводить с тобой алый закат, а затем заняться горячим сексом на пляже под звездным небом, — отвечает Фрэнк, намеренно шумно и судорожно выдыхая. Джерард напрягся всем телом и сжал руль до побеления костяшек. В его голове промелькнуло множество ярких и красочных картинок, но звонкий смех Фрэнка, раздавшийся в салоне машины, резко все оборвал, вводя парня в еще большее недоумение. — Господи, ты бы видел свое лицо! — все еще хохоча, проговорил он, откидывая голову назад и прикрывая глаза. В тот день, Джерард точно помнит, солнце было очень ласково с ними. Своими лучами оно ласкало их кожу и согревало все, чего касалось. Парни гуляли вдоль берега, окуная ноги в золотой горячий песок и разговаривая обо всем на свете: о важном и не важном, о серьезном и глупом, о трагичном и счастливом. Джерард приходил в тихий восторг от одной мысли, что человек, который идет рядом с ним, — часть его самого, его дополнение. Ему буквально сносило крышу от осознания того, что ему достался самый «лакомый кусочек». Нет, не достался, так было задумано. Они просто были созданы друг для друга с самого начала. Если бы они не были вместе, то весь баланс Земли был бы нарушен, мир сошел бы с ума. Все казалось таким правильным, казалось, что иначе и быть не может. Они оба были по-настоящему счастливы.

Осень.

— Ну и холодно же тут у тебя! — воскликнул Фрэнк, когда стянул с себя мягкую куртку и бросил сумки с вещами у порога квартиры. — Поэтому я купил это, — хитро улыбаясь, следом вошедший Джерард достал из объемного бумажного пакета огромных размеров черно-красный клетчатый плед. — Оу, я думал, мы будем греться как-то иначе, — проворковал Фрэнк, подходя ближе к Джерарду. Обернув свои руки вокруг его шеи и привстав на цыпочки, он лениво поцеловал его в губы, выхватывая из рук плед и откидывая его в сторону.

***

Они стояли в центре спальни, доставая из чемодана рубашку за рубашкой. Сентябрьское солнце освещало всю комнату, солнечными зайчиками отскакивая от пластиковых коробок с дисками и зеркал. — Куда я могу убрать свои вещи? — Фрэнк, отставив правую ногу вбок, вопрошающе смотрел на Джерарда в ожидании ответа, а тот просто смотрел на него и улыбался. — Черт возьми. Я говорил, как сильно люблю тебя?

Зима.

— Брось, я уверен, ты понравишься моей маме. — Фрэнки, мы оба знаем, что твоя уверенность оправдывает себя только в тридцати пяти процентах из ста. — Сегодня как раз тот случай, когда я действительно знаю, что говорю. Тем более, Рождество — это идеальный шанс, наконец, познакомить вас. Даже если ты ей все-таки не понравишься, то она об этом не скажет, — пожал плечами Фрэнк, слегка поджимая губы. — Верно. Она просто сразу задушит меня твоей детской подушкой, когда я буду спать, — кивнул Джерард, уворачиваясь от подзатыльника, адресованного ему Фрэнком. — Ты уже уложил подарки в багажник?

***

— Потрясающий. Прекрасный. Неповторимый. Космический. Очаровательный. Мой. Я так люблю тебя. За окном размеренно летали хлопья снега, комната мерцала синими, желтыми и красными огнями гирлянды. Два молодых обнаженных тела были переплетены между собой, и было непонятно, где начинается одно и заканчивается другое. Они не замечали вокруг себя ничего. Весь мир сужался до одного-единственного человека, лежащего рядом. Один воздух на двоих, сцепленные в замок пальцы, взгляд глаза в глаза и океаны безграничной любви. — Твой.

Весна.

Светлая кухня была заполнена ароматом кофе и свежих пончиков. — Доброе утро, Джи! Еще немного хриплый после пробуждения голос, взъерошенные волосы, заспанные зеленые глаза и сонная, но чертовски милая улыбка. — У тебя над губой сахарная пудра. Звонкий смех и чуть сморщенный аккуратный носик. — Я похож на веселого молочника? — Джерард смешно играет бровями и строит серьезный вид, но не выдерживает и начинает смеяться, спустя пару секунд делая еще одну попытку. Нежный поцелуй в губы и прикосновение теплой ладони к щеке. — Ты похож на ребенка. — Эй, ты съел всю мою пудру!

***

Джерард сделал глоток уже холодного чая и встряхнул головой в надежде отогнать от себя подбирающиеся к сознанию плохие воспоминания, но, как это у него обычно бывало, ничего не вышло. Никогда ничего не бывает слишком хорошо. По крайней мере, продолжительное время. «Черная полоса» жизни наступила слишком резко и быстро. Просто в какой-то момент все стало «не так, как раньше», а через неделю в шкафу не было одежды Фрэнка. Не было вообще ничего, что принадлежало ему: ни телефона, ни белой гитары в углу комнаты, ни глупой картинки с приведениями, когда-то висевшей над кроватью в спальне; больше не было прежнего Джерарда. - Что стряслось? Что я сделал не так? — вопросы с первыми нотками истерики в голосе сыпались на Фрэнка, пока он бегал от шкафа к сумке, укладывая в нее рубашку за рубашкой. — Ничего, Джи. Все в порядке. «Нет, не в порядке. Если бы это было действительно так, то мы бы лежали в гостиной перед телевизором». — Тогда в чем дело? — К истерике прибавилось еще и отчаяние; глаза потяжелели от подступающих слез. — Дело во мне, — тихо ответил Фрэнк, отворачиваясь, чтобы Джерард не видел его слез. - Я не смогу без тебя… Ты хочешь моей гибели, не так ли? Скажи «да», если это так. Я убью себя: наглотаюсь таблеток, выпрыгну в окно, повешусь на люстре — сделаю что угодно, но только не уходи. Пожалуйста, — сипел и кричал Джерард, упав на колени. — Нет! — воскликнул Фрэнк, в один миг подлетая к возлюбленному и хватая его за плечи. — Даже не вздумай, — твердо говорил он, смотря в покрасневшие и припухшие глаза Джерарда и разбивая предложение на отдельные слова. — Самое последнее, чего бы я хотел, — это твоей смерти. Не неси глупости, ты делаешь мне больно. — Нет, это ты делаешь мне больно. Из глаз обоих градом текли слезы, их души разрывались на миллиарды частей, а осколки сердец больно кровоточили. Джерард просто сидел, опустив голову вниз, и плакал, не в силах смотреть на то, как любимый человек вот так вот просто уходит от него, сметая на своем пути все, что было простроено ими за эти полтора года. Он слышал грохот, с которым вдребезги разбилось его будущее и настоящее, но ничего не сделал, чтобы как-то спасти их. А какой в этом был смысл? Если Фрэнк будет счастлив без него, то Джерард не будет уговаривать его остаться, не будет лишать его заслуженного счастья. Если Фрэнки счастлив, то и Джерард как-нибудь выживет. Как-нибудь. Входная дверь хлопнула, заглушив собой тихое «пожалуйста». Джерард закричал.

***

Достав последнюю сигарету из далеко не последней пачки, парень закурил, не став открывать окно: его больше некому было ругать за пропахшую сигаретами дымом мебель и кухонные полотенца. Свобода… или одиночество? Седой сигаретный дым заполнил горечью его горло и легкие, заменяя собой одну десятитысячную долю той тоски, что была уже его постоянным жильцом и собеседником. Дрожащие холодные пальцы обхватывали никотиновую палочку и стряхивали пепел во всю ту же многострадальную кружку с тем же чаем. Дни больше не имели ни чисел, ни традиционных названий недели. Каждый из них начинался фразой: «День, когда мы с Фрэнком…», — и этого было для Джерарда достаточно. У него больше не было ни настоящего, ни будущего, поэтому он и жил прошлым. Теми жалкими воспоминаниями, которые все равно с каждым днем становились тускнее (конечно, за два-то года). Утром он вспоминал все яркое и хорошее, а ночь, будто издеваясь над ним, подсовывала пленки, на которых были записаны последние две-три недели, проведенные с Фрэнком. Все эти ссоры, часы молчания, истерики и слезы вновь и вновь заставляли парня скручиваться от боли в груди в своей кровати и закусывать губу, сдерживая очередные стоны и крики. И кто сказал, что время лечит? Нет, оно лишь отбирает у человека все самое дорогое, что у него есть — воспоминания — и заставляет его жить без этого. Однако ничего кроме жалкого влачения собственного существования не выходит: ходячие трупы не умеют по-другому. Время опустошает человека, оставляя вместо него настоящего лишь пустую оболочку. Некоторые, устав дожидаться смерти, смотря в потолок, все же идут устраиваться на работы, называя это громким словом «реабилитация», а некоторые продолжают заниматься самоуничтожением, через полгода засыпая в ледяной ванной полной крови и слез. Джерард же относился к третьему типу людей, к тем, что уже погасли, но продолжали хранить угольки надежды, поддували на них, дабы сохранить жар. Да, он все еще ждал, когда на его телефон придет SMS с предложением встретиться, или один короткий звонок, как раньше, за хозяина говорящий «извини». Начал бы он сначала, если бы Фрэнк дал знак? Несомненно, да, теперь это его заветная мечта. Но если бы у него была возможность стереть воспоминания и зажить, как до их знакомства, то он бы, не задумываясь, согласился на это. Воспоминания, конечно, имеют определенную ценность, но они причиняют много боли. Слишком много боли. Наверное, кто-нибудь на его месте сказал бы, что если бы можно было отмотать время назад, то он бы не позволил тогда составить себе компанию, ни за что не признался бы в симпатии и взаимности чувств и много другой чепухи, но нет. Джерард с радостью снова пережил бы те полтора года снова, включая последние дни, даже если бы заранее знал, чем все закончится. Потому что это время, как бы оно разрушительным ни было, было самым счастливым в его жизни. И в этом заключалась его дилемма. Он слишком устал страдать по прошлому, но все же больше любил Фрэнка. Он ни за что не позволил бы себе изменить ход событий и сделать так, чтобы знакомство не состоялось. Кем бы он был без своей любви? Никем. Она – все, что у него есть, она останется, даже если воспоминания исчезнут. Даже если исчезнет весь этот гребаный мир.

***

Седьмого ноября Джерард выбрался из квартиры, чтобы купить сигареты, чай и что-нибудь из фруктов. На самом деле, если бы у него был человек, которого он мог бы попросить носить ему раз в неделю необходимые продукты, он больше никогда не выходил бы на улицу. Люди снаружи были все такие же быстрые, слепые и эгоистичные. Толкая друг друга в плечи, они спешили по своим делам, совершенно не замечая, в каком находятся состоянии прохожие. Лишь Джерард вглядывался в эти угловатые вечно недовольные и грустные лица и видел в них непередаваемую печаль. — Мама, сегодня такой хороший день! Даже дяденьки и тетеньки улыбаются! — Откуда-то снизу раздался высокий голосок мальчика. Джерард стал удивленно оглядываться по сторонам в поиске упомянутых ребенком улыбок, но по-прежнему ничего, кроме грусти, не видел. Уже на обратном пути домой, держа подмышкой бумажный пакет, наполненный дерьмовыми полуфабрикатами, он не поднимал головы на прохожих, прекрасно зная, что ничего помимо собственного отражения в них не увидит. Между указательным и средним пальцами была зажата сигарета, все было как обычно: рутинно, мрачно и дождливо. — Джи? — знакомый голос раздался где-то совсем рядом, острой иголкой уколов затуманенное воспоминаниями сознание. Перед глазами с молниеносной скоростью пронеслось все то, что изо дня в день парень видел перед своими глазами двадцать четыре часа в сутки. — Фрэнк? — Привет. Не ожидал тебя тут встретить, — натянуто улыбаясь, первым завязал диалог Фрэнк. — Да, я тоже, — отстраненно ответил Джерард, в то время как его сердце бешено стучало в груди. «Это он. Это он. Это он. Господи, это он». — Какими судьбами? — Да так, — парень неопределенно махнул рукой, показывая пакет с продуктами. — И ты этим питаешься? Это ведь даже не еда! — в привычной манере воскликнул Фрэнк, широко раскрыв глаза. — Есть можно, — кривовато и слегка неловко улыбнулся Джерард, млея от мысли, что Фрэнк беспокоится о том, чем он питается. — Может, зайдешь ко мне? Я переехал недавно, тут недалеко, — Фрэнк махнул рукой куда-то влево, всем своим видом, может, и неосознанно, показывая, что ему более чем неловко делать это предложение. Внутри Джерарда закипала злоба. — Зачем тебе все это? Другие люди даже близко к своим бывшим не подходят, а ты их на чай приглашаешь. Зачем ты все это- Но его бессовестно оборвали: — Я скучал. Они шли молча, сдерживая свои истосковавшиеся друг по другу тела от прикосновений. Птица по кличке Неловкость сопровождала их почти до самой квартиры, но, как только возлюбленные зашли на кухню, куда-то улетела, видимо, найдя компанию побольше и интереснее. На столе стояли две чашки кофе, а за столом сидели два парня. Один из них, тот, что выше, постоянно закусывал губу и даже не поднимал взгляд на второго. А тот, напротив, жадно впитывал каждую его морщинку и черту лица, будто бы боясь того, что они видятся в последний раз. Оба были болезненно-худые, и у обоих под глазами залегли темные тени. — Джи? — окликнул Джерарда Фрэнк. Тот посмотрел на него и удивленно распахнул глаза: на его шею кинулись с крепкими объятиями. — Я тоже скучал. Я так сильно по тебе скучал. Чуть не умер от тоски! Веришь, нет? — судорожно шептал он, прижимая к себе горячее тело, хватаясь за худощавые плечи, как тонущий за спасательный круг. — Прости меня. Мне так жаль, что я тогда оставил тебя. Господи, я такой идиот! Я так на себя злюсь. Мы потеряли столько времени. — Все в порядке, — успокоил Джерард Фрэнка, полной грудью вдыхая такой родной и привычный запах. — Нет, не в порядке! Ты в зеркало вообще смотрел, нет? — возмущенно спросил Фрэнк, слегка отстраняясь от Джерарда и усаживаясь на его бедра. — О, так это ты теперь комплименты такие делаешь? — игриво приподнял брови Джерард, ухмыляясь. — А ты все такой же прекрасный. Не оставляй меня больше. Никогда. Конечно, Джерард мог бы послать Фрэнка куда подальше, отвертеться от него сказать, что очень спешит по неотложным делам или и вовсе сделать вид, что не услышал его оклика. Но какой был бы от этого толк? Может быть, сначала он был бы невероятно горд собой за то, что смог отказать любимому человеку, но давайте взглянем правде в глаза: уже через час он снова задыхался бы в рыданиях и винил бы себя за глупость.

Слишком устал жить прошлым, слишком любит, чтобы отпустить.