И он уйдёт

«За грехи свои надо расплачиваться». Фраза, которая въелась в корку головного мозга с детства, с времён его бытия Ангелом. Македонский и сам знал, что расплатится по полной – без скидок и поблажек. Но не думал, что так скоро. Он начал видеть призрак Волка. Немного спасало только то, что в четвёртой тот не появлялся ни разу. До этого он его видел трижды: на перекрёсточном диване, в Кофейнике и возле Могильника, перед медосмотром. И все три раза тот молчал, будто знал что-то и уже строил планы. Македонский не тешил себя надеждами, что Волк, даже будучи призраком, не постарается превратить его жизнь в ад. Как знал и то, что сам это заслужил. Сфинксу он не рассказывал ничего, но тот и так всё понял по его остекленевшему взгляду возле Могильника и по тому, что Македонского тогда пробила мелкая холодная дрожь, когда Волк, ухмыльнувшись, исчез. *** Бывший Фазан выглядел, как рыба, выброшенная на берег. Он отчаянно озирался по сторонам и, казалось, излучал эмоции на весь Дом. Робкая симпатия к Табаки и Лорду, лёгкая опаска в отношении Сфинкса, отчаянный страх перед Слепым и Лэри. Остальных пока что для него не существовало. Он беспомощно переводил взгляд с одного на другого, совсем запутавшись, что нужно делать и как себя вести. Обстановку не пытался разрядить даже Табаки, нанизывающий бусины на нитку скорлупка за скорлупкой. Вздохнув, Македонский пошёл ставить чайник. Спиной он чувствовал осторожный взгляд новенького и какое-то неясное, смутное чужеродное присутствие. Он как раз разливал горячий чай по чашкам, когда Волк, ухмыляясь, сел у подножья общей кровати. Чашка выпала из рук и разбилась с оглушительным звоном. Четвёртая будто замерла. Ещё ни разу Македонский ничего не ронял и разбивал. И только Сфинкс вопросительно взглянул на него. Македонский в ответ кивнул. Это сложно было назвать диалогом, но его явно правильно поняли. Только Македонский не знал, как давно тому стало известно, что Волка убил именно он. *** Мак понимал, что Волка замечают только он и Толстый, который слишком уж пристально провожал тусклым взглядом передвижения призрака по комнате и тянулся к нему, как к чему-то привычному. Сфинкс его чувствовал, как и Слепой, но вожак не придавал этому значения. Табаки, скорее всего, знал тоже, но не в его принципах было вмешиваться в ход событий. Ни Лорд, ни Горбач, ни Чёрный, ни уж, тем более Лэри с Курильщиком, даже не догадывались, что в комнате их всё чаще одиннадцать вместо десяти. Волк замирал рядом с Лэри и нашёптывал ему что-то, чего было не расслышать. Тот абсолютно точно ничего не понимал, но каждый раз после этих нашёптываний, как заколдованный, бросался на Курильщика. Стая молчала и ждала, чем всё закончится в итоге. Только Сфинкс и Македонский действительно придавали этому значение, потому что знали: дело вовсе не в Курильщике или Лэри. Дело было в Волке и в его мести. Мстить через Курильщика оказалось очень правильной затеей. Тот не только занял его место, так ещё и реагировал на каждый выпад, всё плотнее и беспомощнее зажимаясь. Его тусклый свет, свет, который исходил от каждого из них, с каждым днём всё больше бледнел. В тот день, когда Курильщик, размазывая кровь по лицу, обессиленно рыдал в туалете, а Сфинкс осторожно прощупывал его состояние и остатки силы воли, призрак появился снова. Волк переместился на кровать, и, смотря в глаза Македонского, медленно погрузил пальцы с длинными когтями в горло свернувшегося на кровати Курильщика. Призрачные пальцы прошли незамеченными сквозь кожу, тот даже не дёрнулся. Волк медленно повёл ими по горлу Курильщика вниз. У того начался приступ удушья. Македонский окаменел от ужаса. И, когда Курильщик начал мучительно хрипеть, быстро подошёл и незаметно, легко прикоснулся к его руке. Пальцы того мелко дрожали, а глаза были переполнены страхом. Македонский даже не заметил, как провёл несколько раз по его ладони, забирая страх и погружая Курильщика в сон. Волк отступил. *** В ночь, когда Слепой убил Помпея, в Самую Длинную, Македонский слышал, как Курильщик давился слезами и чувствовал, как над ним незримой тенью висит Волк, исступленно что-то нашёптывая. Страх Курильщика перед Слепым дополнялся презрением и отвращением. Ему страшно, он больше тут не может. Стараясь как можно тише пересесть в коляску, Курильщик уехал в ванную. Македонский отправился следом. Даже в темноте было видно, как Курильщик, уткнувшись лицом в стену, бессильно плачет, глотая слёзы. Темнота, как спасение. Она позволяет Курильщику расплакаться, уткнувшись лицом в тёплый бок Македонского. Позволяет рассказать ему всё о том, как он устал, как боится и ничего, уже совершенно ничего не понимает. Рассказывает, что ему снятся кошмары, будто его кто-то душит, а за мгновение до того, как воздух должен закончиться – отпускает. Он за рукав тянет Македонского вниз. И тот приседает, уткнувшись лбом в лоб Курильщика. Чувствует его страх, усталость и зарождающуюся где-то глубоко внутри надежду. Проводит пальцами по щекам, стирая слёзы, забирая вместе с ними страх. Когда он пытается отодвинуться, Курильщик резко притягивает его обратно, шепчет в губы «спасибо» и невесомо целует. А потом ловит чужую ладонь, прикасается к пальцам шершавыми, обветренными губами, проводит ими до запястья и замирает. И только через несколько минут просит: — Останься ещё немного. Пожалуйста… За дверью призрак Волка царапает дверь и по-звериному воет. *** Курильщик не понимает, что с ним происходит и почему иногда на него накатывает состояние ужаса. Почему иногда его окатывает отчаянием, от которого хочется скулить, и ночью снятся окровавленные когти на собственной шее. Почему становится так холодно, будто он в одной футболке под снежной вьюгой. Он не верит в сказки и легенды Дома. Не верит в призраков, привидений, мстительных духов. Но в то, что прикосновения Македонского заставляют всё кошмары уйти, он верит. Он чувствует это каждый день. Неконтролируемый страх отступает, его окатывает мягким искрящимся теплом, и сон после них крепкий и светлый. Он благодарен Македонскому, и спасительных прикосновений становится уже мало. Это чувство сложно назвать благодарностью, это что-то совсем другое, когда нужно скрывать взгляды, когда плохо слушаются пальцы, принимающие от Македонского чашку кофе, когда как-то особо отчаянно хочется остаться наедине и, не таясь, растрепать ему волосы и поймать за уголок губ улыбку. Он знает, что Македонский не выносит запаха лимона и белую одежду. Он не знает, почему. Ему интересно, но, по сути, это совершенно не имеет значения. Значение имеют ночные прогулки по двору, длинные пальцы с обкусанными в кровь ногтями, которые листают его альбом, и то, как его глаза затягивает поволокой, когда он смотрит на особо понравившейся рисунок или собственный портрет. Мягкие пальцы в волосах, когда Македонский моет ему голову, сухие и обветренные губы, которые невесомо касаются его, трогательно покрасневшее лицо, когда Курильщик сам увлекает его в долгий, как вечность, поцелуй. Возле Македонского всегда тепло и никогда не бывает пусто. По этому теплу можно почувствовать его приближение, даже не открывая глаз. Руки его наполнены заботой и нежностью, а глаза – грустью и усталостью, которую хочется вытравить навсегда. Курильщик крепко держит его ладони и улыбается, чтобы эти глаза потеплели и засветились. Иногда ему это удаётся. *** Сначала Македонский хотел только защищать. Это было тем, что умел делать лучше всего. Сейчас он хочет совершенно другого: быть не просто спасением. Хочет быть собой, хочет чаще быть с Курильщиком. Хочет заменить ему все ночные кошмары снами о небе и полётах, о цветах и их запахах, о счастливых воспоминаниях. Снами о самом себе. Он получает свою дозу счастья понемногу, урывками. В пустых классах, когда помогает Курильщику принимать душ, когда переодевает его в мягкую фланелевую пижаму, а тот отстраняет его руки и тянется за поцелуем, зарывается пальцами в волосы, притягивая ближе. И Македонский знает, что в такие моменты Курильщик тоже счастлив. Единственное, что омрачает происходящее – то, что Македонский не имеет права на счастье. Он убил двух человек, он должен расплатиться за это, а никак не плавиться от соприкосновения ладоней с тёплой и будто сияющей кожей Курильщика. Он понимает, что эта связь опасна, что ничем хорошим она закончиться не может, но всё равно старается продлить её как можно дольше. *** Это слишком долго было хорошим и почти идеальным. Пусть с одной стороны был Волк, но с другой – всегда Курильщик. Один – пропасть, другой – свет. И можно было ничего не выбирать. Незадолго до Выпуска Волк по ночам начал угрожать ему резким и холодным голосом, от которого хотелось спрятаться, укрыться. Призрак шепчет ему в темноте, что, если Македонский уйдёт, он пойдёт за ним. На Изнанку, в наружность, куда угодно. Оставит Курильщика в покое, ведь его цель – далеко не Эрик. Пришло время выбирать. Македонский знает, что уйдёт. Против воли, через силу. Куда угодно, лишь бы подальше от Курильщика, его влюбленно распахнутых глаз, его светящихся улыбок и осторожных губ. Уйдёт, потому что на нём лежит страшный грех, который не искупить, не забыть и не прогнать. До этого он будет тянуть время, как резину, пока она окончательно не порвётся. И тогда, уходя, он обязательно проведёт ладонью по взлохмаченным волосам Курильщика. В последний раз. Запоминая и освобождая.