всегда напоминает тебе

Никто не может объяснить, откуда берутся метки, с которыми рождаются некоторые люди – иногда это одно слово, иногда – целая речь, навсегда запечатленная на коже. Натурфилософы годами изучали этот феномен; Аббатство Обывателей то объявляет эти метки проклятием Чужого, то превозносит их, как проявление высшей гармонии космоса – вероятно, их отношение меняется в зависимости наличия или отсутствия метки у очередного верховного смотрителя. С метками рождается больше людей, чем без них. Метки олицетворяют связь, что существует между двумя (или – реже - больше чем двумя) людьми – совместимость на уровне душ, а не тел. Метка - это первые слова, которые две родственные души скажут друг другу, и именно так их носители узнают, что им самой судьбой предначертано быть вместе. Некоторые не согласны с этим. Среди аристократов метка родственных душ не является чем-то желанным. Вероятность того, что родственная душа их драгоценного наследника окажется благородного происхождения, не так уж высока, а многие семьи не горят желанием породниться с представителем рабочего класса. Более того, если родственной душой правителя окажется кто-то из врагов государства, последствия могут быть катастрофическими. Поэтому, если ребенок аристократа рождается с меткой, вскоре после родов ее принято делать нечитаемой, скрывая слова на коже под татуировкой или используя еще более необычные способы – но этот обычай распространен лишь среди благородных семейств Империи. Существует множество теорий, объясняющих, почему у некоторых людей метки есть, а у других – нет. Возможно, людям без меток просто не суждено встретить свою родственную душу и обменяться словами, которые можно было бы запечатлеть на коже – потому что один из них умрет до момента встречи или потому что они просто живут в разных частях света. А может, у таких людей просто нет в этом мире родственной им души. Последний вариант является более распространенной теорией.

__________

Слова на коже Джессамины невозможно прочитать. Когда-то метка шла вдоль ее ключицы, над сердцем. Тонкая черная татуировка, оставшаяся на месте метки, всегда раздражала Корво, хотя он молчал об этом. На Серконосе, где влияние Аббатства было не так сильно, а аристократы были меньше подвержены предрассудкам, отношение к меткам было более доброжелательным; метка самого Корво осталась нетронутой, хотя видели ее немногие. Джессамина встречала свою родственную душу однажды, на Празднике Фуги. Хотя ее собственную метку было невозможно прочитать, разобрать слова на коже ее родственной души можно было без труда. Джессамина потом еще долго пребывала в плохом настроении. Хотя после того как она убедилась, что чужая метка в самом деле совпадает со словами, произнесенными при встрече, Джессамина так и не спросила имени этой женщины и никогда не пыталась выяснить, кто она. - Ты еще не встречал свою родственную душу? – прошептала Джессамина однажды ночью, когда Корво дремал, устроив голову у нее на животе. Ее пальцы осторожно и мягко скользили по его спине, обводя слова, начертанные вдоль позвоночника. - Не встречал, - заверил ее Корво и повернулся, чтобы поцеловать ее в губы. Однажды он встретит свою родственную душу, он был в этом уверен, но нельзя было сказать, что он ждал этого с нетерпением. К тому же, даже когда это случится, его жизнь заметно не изменится: он останется лордом-защитником, а Джессамина по-прежнему будет самым важным человеком в его жизни. Когда он сказал ей именно это, Джессамина задрожала в его объятьях. - Моя метка… знаешь, что это были за слова? Корво отрицательно качнул головой, проводя большим пальцем вдоль сплошной черной линии у нее на ключице, и сделал вид, что не заметил, как Джессамина смахнула с ресниц слезинку. - «Ты еще красивее, чем я себе представляла», - прошептала Джессамина. Корво притянул ее еще ближе, успокаивающе шепча ей что-то на ухо и не зная, что можно сказать. Любые утешения прозвучали бы слишком банально и неуместно. Он просто не мог сказать что-то вроде: «Думаю, она замечательная, раз сумела это разглядеть» - ведь Джессамина, скорее всего, больше никогда ее не встретит.

__________

- Если ты не собираешься признаваться, - говорит Берроуз, бледнея от ярости, - тогда почему бы нам не отрезать тебе язык? Ведь все, что нам от тебя нужно - это твоя подпись. Корво вздрагивает. Еще в самом начале Берроуз приказал Салливану обратить особое внимание на метку Корво - теперь он даже не знает, что от нее осталось. Салливан предпочитает хлыст и каленое железо, но никакие пытки не заставят Корво забыть слова, написанные у него на коже, - равно как не заставят его признаться в преступлении, которого он не совершал. - Не нравится идея? – шипит Берроуз, наклоняясь ближе. Салливан угрожающе маячит неподалеку, рядом со стойкой с инструментами, которые он использует при работе, но Корво не обращает на него внимания. – Просто признайся, и… Берроуз отшатывается, вскрикивая от отвращения, когда Корво плюет ему в лицо – слюна, смешанная с кровью, стекает по чужой щеке. - Пошел ты, - хрипит Корво. Берроуз тщательно вытирает плевок платком и отбрасывает его в сторону. - Не самые плохие последние слова, - говорит он, подавая знак Салливану. От сильного удара голова у Корво резко запрокидывается – проходит несколько долгих секунд, прежде чем у него проясняется перед глазами. - Я бы посоветовал тебе не сопротивляться, - добавляет Берроуз, когда Салливан хватает Корво за голову своей огромной ручищей. Он сжимает пальцы, заставляя Корво широко открыть рот, и берет в другую руку нож. – Но, думаю, если ты будешь при этом дергаться – мне это даже больше понравится.

__________

- Я рада, что у тебя она все еще есть, - произнесла Джессамина однажды, когда Башня только начинала пробуждаться ото сна. Скоро Корво нужно было уходить, чтобы никто из слуг не застал его в ее постели, но ему не хотелось этого. – Что когда-нибудь ты встретишь своего человека и… и сможешь жить с ним или с ней здесь, в Башне. Конечно же, твоя родственная душа согласится переехать сюда, - убежденно добавила она, когда Корво попытался протестовать. Вместо этого он просто промолчал и, понежившись еще немного, все-таки выбрался из кровати и собрался уходить. - …Хотя, сама фраза звучит довольно надменно, - добавила Джессамина, когда Корво оделся и уже был готов на цыпочках уйти обратно к себе в комнату, чтобы избежать сплетен или, хуже того, скандала. Когда Джессамина называла кого-то надменным, это означало, что про себя она называет этого же человека сволочью. – «Я знаю довольно много, телохранитель»? Что это вообще значит? Корво фыркнул: - Я тебе расскажу, когда сам все узнаю.

__________

- Я знаю довольно много, телохранитель, - говорит Дауд. Услышав эти неожиданные слова, Корво, не сумев сдержать непроизвольный возглас изумления, вздрагивает. Этот убийца и есть его родственная душа? Человек, убивший Джессамину, погрузивший Дануолл в хаос и передавший Эмили в бордель к Пендлтонам? Месяцы пыток в Колдридже – Корво выжил. Побег из Колдриджа через забитые крысами и трупами катакомбы – Корво справился. Попытки наладить общение с лоялистами, которые даже не пытались понять его, поиск способов избавиться от Берроуза и его союзников, не прибегая к убийствам, второе предательство – Корво выдержал все. Но это. Корво прошивает крупной дрожью – от неизвестного тивианского яда, найденного лоялистами, и от внезапно нахлынувшего чувства животной ярости. Он еще ни разу не жалел о собственной немоте сильнее, чем сейчас – ни когда он впервые увидел Эмили после разлуки, ни когда ему нужно было убедить леди Бойл спуститься с ним в подвал, ни даже когда он хотел заговорить с Берроузом и потребовать у того расплаты за совершенное. Корво почти не слышит, что Дауд говорит дальше; почти не обращает внимания на то, что этот ублюдок выбрасывает его снаряжение куда-то вниз. Удар, что лишает его сознания, дарит Корво долгожданную передышку среди того безумия, в которое превратилась его жизнь.

__________

У Эмили не было метки. И это ее совсем не беспокоило. Она видела, как ее мама в редкие минуты покоя иногда неосознанно потирает свою метку с тоской во взгляде. - Ты сможешь создать свое собственное счастье, - говорила ей мама снова и снова, и Эмили ей верила. Корво показал ей свою метку, стоило лишь попросить – он плавно опустился на колени и без колебаний стянул форменную куртку и рубашку, хотя Эмили и знала, что задавать вопросы о метке невежливо. Но она просто хотела понять, что в ней было такого особенного. В любом случае, аристократы не особо жаловали метки родственных душ. Эмили молча прочитала слова на его коже, размышляя о том, не слишком ли невежливо будет произнести их вслух. Дело было даже не в том, что Корво мог случайно перепутать ее со своей родственной душой; она вообще-то была почти уверена, что он ее отец, хотя ни мама, ни он сам в этом не признавались. Просто это было бы странно. - Так ты еще не встретил свою родственную душу? Как мама? – спросила Эмили, похлопав Корво по плечу, чтобы показать, что он может снова одеваться. Корво замер, надев рубашку только наполовину. - Нет, еще не встретил, - согласился он, не сказав ничего о том, встречала ли свою родственную душу мама. Эмили знала, что встречала; поэтому иногда она бывала такой грустной – не иначе, она хотела встретиться со своей родственной душой еще раз. - А ты хочешь? При дворе метки не в моде. Корво нахмурился, обдумывая ответ и одновременно надевая свою форменную куртку. Эмили старалась не ерзать от нетерпения – когда Корво задумывался, любая попытка его поторопить только заставляла его думать дольше. - Хочу, - сказал он. – Мы встретимся тогда, когда будет предрешено судьбой, но… Я хочу встретить свою родственную душу. Эмили задумчиво кивнула. - А что, если это все изменит? Ведь твоя родственная душа станет для тебя важнее всего в мире. - Ты и Джессамина всегда будете стоять для меня на первом месте, - быстро ответил Корво, снова опускаясь на колени, чтобы заключить ее в объятия. Эмили прижалась к нему покрепче – Корво теперь редко обнимал ее, потому что, говорил он, она уже слишком выросла для этого. Но Эмили разглядела тревогу в его глазах, появившуюся, когда она задала последний вопрос, и никакие объятия не могли бы заставить ее забыть об этом. Метка приносила лишь несчастья - а Эмили терпеть не могла, когда ее родители были несчастны. Кто бы ни был родственной душой Корво, когда бы этот человек ни появился, ему придется исправить это – иначе зачем вообще нужна была метка?

__________

- Почему? – Эмили задает лишь один вопрос – и ее голос звучит потерянно и тихо, как у ребенка. Ей это не нравится. Она больше не должна так разговаривать – она императрица. Она прикусывает изнутри щеку и снова опускает взгляд на записку – уж лучше она будет смотреть на нее, чем на Корво. Она не хочет видеть эмоции, что мелькают у него на лице: сожаление, печаль, сдержанное смущение. Все, что она сейчас видит, это одно слово – одно имя: Дауд. Имя человека, который убил ее маму и подстроил все так, чтобы обвинили в этом Корво. Человека, из-за которого она больше никогда не сможет услышать голос Корво. Человека, которого Корво предлагает ей сделать новым главой тайной службы. Тишину нарушают лишь ее судорожные вдохи и выдохи; спустя мгновение снова раздается шорох ручки по бумаге - Корво начинает писать ответ. «Он об этом сожалеет, - сообщает ей записка неаккуратным почерком Корво – нечто среднее между печатными и прописными буквами, и если бы она писала так же, у ее прежнего учителя случился бы припадок. Каллиста обращает на это куда меньше внимания, но все же и она заставляет Эмили учиться писать изящным курсивом, какого ждут от императрицы. – Я по-прежнему ненавижу его, - Эмили прищуривается, но не может разобрать следующие несколько слов – Корво тщательно зачеркнул их и продолжил писать со следующей строки. – Но я верю ему. Он не предаст тебя». - Как?! – требовательно спрашивает Эмили, сжимая кулаки, чтобы не схватить записку со стола и не отправить ее в пылающий камин. – Как ты можешь… как? Ты же сказал, что ненавидишь его. Корво спокойно, с нечитаемым лицом, выдерживает ее разъяренный взгляд. Она больше ничего не спрашивает – она знает, что Корво думает и что его бесполезно торопить. В конце концов, через несколько минут, он разворачивает лист бумаги обратно к себе и пишет на нем всего четыре слова. Прочитав их, Эмили вздрагивает. - Ты уверен? Корво кивает; он выглядит так, будто и сам хотел бы, чтобы написанные слова оказались неправдой – едва ли не больше, чем Эмили. - Хорошо, - говорит Эмили, снова глядя на записку. – Я… я сделаю это.

__________

В маленькой деревушке, в которой Дауд жил с детства, метка родственных душ была у всех. В том числе и у его матери – целая фраза, что занимала всю внутреннюю поверхность ее левого предплечья, пока она не срезала ее одним из своих острых ножей. - Тебе она не нужна, - сказала она ему, когда дети в школе начали дразнить его из-за того, что у него не было метки. – Она не сказочный дар, каким ее считают эти невежественные дети. Она начала промокать кровь с его разбитой губы, терпеливо пережидая, когда он морщился, если странное варево, что она наносила на небольшую ссадину, начинало щипать. После этого другие дети над ним больше не смеялись – может, у него и не было метки, зато он был сильнее и быстрее их, даже когда он сражался один против всех.

__________

- У тебя есть метка? – спрашивает у него Эмили через несколько месяцев. Дауд безотчетно бросает взгляд направо, ожидая увидеть за ее плечом Корво, наблюдающего за ним с плохо скрываемым неодобрением. Однако сегодня Корво нет на месте. И только после этого Дауд осознает, что Эмили спрашивает его о метке родственных душ, а не о таинственном символе, дарованном ему Чужим. Хотя Дауд даже не уверен, что хуже. Метка родственных душ не считается проклятой, но… все равно, задавать о ней вопросы чрезвычайно неприлично. Бестактный вопрос Эмили можно было бы списать на ее юный возраст, но она не выглядит ни любопытной, ни виноватой. По ее виду вообще можно подумать, что ей все равно. Но зачем тогда спрашивать? - Нет, - говорит Дауд. Эмили кивает. Это настолько незначительная реакция, что Дауд даже не может ее оценить. - У меня тоже. У мамы была, но вскоре после рождения ей сделали поверх нее татуировку. Я видела метку только у Корво. Дауд сдерживает желание спросить, как она выглядит – это не его дело, и его не должно это интересовать… его и не интересует, в общем-то. - Она у него на спине, идет вдоль позвоночника, - продолжает Эмили; сегодня ее взгляд непривычно проницателен или, возможно, у Дауда просто разыгралось воображение. – Я точно не помню, что там написано, но это было что-то вроде, - она делает паузу, а потом продолжает более глубоким, непривычным голосом: - «Я знаю…» многое или что-то вроде того, «телохранитель». Дауд забывает, как надо дышать, а из его головы улетучиваются все мысли. Словно со стороны он видит, как Эмили Колдуин невозмутимо наблюдает за его реакцией, и чувствует, как у него начинает грохотать в ушах пульс, а к горлу подступает тошнота. - Обсуждать метки других людей неприлично, - Дауд слышит свои собственные слова, сказанные почти нормальным голосом. - Мне все равно. Не указывай, что мне делать, - говорит Эмили, прищуриваясь. – Ты свободен. И беспечным взмахом руки она отпускает его.

__________

- Мой отец… - однажды Дауд набрался храбрости задать матери этот вопрос – всего за пару месяцев до того, как его у нее забрали. Она подняла голову от трав, разложенных перед ней на столе, и Дауд замолчал. В ее глазах не было осуждения, но он все равно внезапно ощутил вину за то, что заговорил об этом. - Ты хочешь знать, был ли твой отец моей родственной душой. Да. Был, - призналась она, с подчеркнутой осторожностью откладывая нож в сторону. Дауд опустил голову, заглянул в учебник и постарался сделать вид, что читает, хотя слова и отказывали складываться хоть во что-то понятное. Он словно весь обратился в слух и мог сосредоточиться лишь на шагах матери, пока она шла к нему. - Я не жалею, что у меня есть ты, - сказала ему мать, приседая рядом, чтобы заключить в объятие, из которого в любой другой день Дауд немедленно постарался бы выбраться. В конце концов, он был уже слишком взрослым для таких нежностей. - Но твоя рука, - прошептал Дауд ей в шею, в глубине души надеясь, что она не услышит. От нее пахло лекарственными травами, из которых она делала мази на продажу, чтобы обеспечить их жильем; он знал, что она работала и с ядами, но никогда – в его присутствии. - У твоего отца были определенные ожидания. Его привычки отличались от моих, и он не мог… или, возможно, не желал... понять, что я хотела не того же, чего хотел он, - она слегка пожала плечами. – Я никогда не слышала, чтобы нашедшие друг друга пары заканчивали свою историю так же ужасно, как мы; возможно, вселенная ошиблась. В любом случае, наша история не была похожа на сказку, с ожиданием которой мы выросли. - Но большинство пар ведь счастливы после встречи, - сказал Дауд, не сумев сдержаться. У всех его знакомых родители были родственными душами – это было в порядке вещей в маленькой серконосской деревушке. Мать вздохнула и успокаивающе погладила его по спине: - Кажется, да. Но я не верю, что они хоть в чем-то счастливее или несчастнее тех, у кого меток нет. К тому же многие из них всю жизнь ждут встречи со своей родственной душой. Я знаю, здесь это кажется чем-то невозможным, но в мире полно людей без меток, и я уверена, что многие из них так же счастливы, как пары родственных душ, нашедшие друг друга. Когда его забрали в Карнаку, он узнал, насколько она была права, и тогда же он перестал хотеть метку для себя. Позже, когда он уже начал убивать людей за деньги, но до того, как он потерял счет этим убийствам, Дауд даже порадовался, что у него нет метки. Никому он не пожелал бы заполучить на коже произнесенные им слова.

__________

Дауд приходит в себя, стоя перед дверями в покои Корво. Он собирался пойти к себе в кабинет, чтобы там разложить по папкам бумаги, с которыми он ходил отчитываться к Эмили, и закончить с сегодняшней работой до того, как вечер плавно перетечет в ночь, но его собственные ноги предали его и вероломно привели прямо сюда. Прежде, чем он успевает решить, что делать — постучать или развернуться и все-таки сбежать к себе в кабинет — дверь распахивается. В дверном проеме стоит Корво; его глаза на мгновение распахиваются, но он быстро прищуривается и скрещивает руки на груди. Он в рубашке и перчатках, которые, как полагает Дауд, он взял за привычку носить после того, как вернул Эмили в Башню. Судя по выражению лица Корво, он хочет знать, что Дауд здесь забыл. Дауд облизывает внезапно пересохшие губы и спрашивает: - Можно войти? Кажется, Корво становится еще подозрительнее, но он разворачивается и все же проходит обратно в комнату. Заходя следом, Дауд внимательно смотрит ему в спину, но не может ничего разглядеть. Эмили вероятно… подшутила над ним? Хотя как она могла узнать, с какими словами он впервые обратился к Корво? Разве что ей рассказали китобои. Или сам Корво. Но и то, и другое маловероятно. Корво нетерпеливо притоптывает ногой, вырывая Дауда из раздумий. Сейчас он просто скажет Корво, что Эмили нужно объяснить, почему не стоит нарушать запреты, касающиеся меток родственных душ. Или заговорит о каком-нибудь деле, касающемся бумаг, все еще зажатых у него в руке. Или… - Твоя метка родственных душ, - говорит Дауд. – Она… - его голос прерывается. Корво напрягается. - Покажи мне? – просит Дауд, подходя ближе. Корво качает головой и делает шаг назад. Дауд останавливается и внимательно смотрит на Корво, пытаясь прочитать его. Он напряжен, готов отреагировать на любое действие Дауда. У него нет права просить Корво об этом; но раньше у него не было и права просить о пощаде. - Пожалуйста, Корво, - говорит Дауд. Корво сжимает кулаки, затем разжимает их. Хмурится. Затем снимает перчатки и быстрыми дергаными движениями расстегивает рубашку. Дауд не отводит взгляда, когда Корво снимает ее. Его кожа вся покрыта шрамами – старыми и новыми, и последних куда больше. Старые шрамы получены в сражениях; новые же, очевидно, появились по одной единственной причине: Корво желали причинить боль. Корво тяжело вздыхает и поворачивается. На спине у него куча шрамов от ожогов и ударов плетью. Он все еще слишком худой после шести месяцев в Колдридже – ребра и позвонки четко проступают сквозь истончившуюся кожу. Но Дауда куда больше интересует линия слов, что начинается примерно с середины спины Корво и доходит до самого пояса брюк. Дауд узнает свой собственный почерк, местами пересеченный заживающими следами от ударов хлыстом. «Телохранитель» не читается вовсе; месиво из шрамов от ожогов и порезов – вот и все, что осталось от последнего слова. У Корво на миг прерывается дыхание, и он изумленно вздрагивает, когда Дауд проводит пальцем в перчатке по шрамам. Мышцы спины напрягаются, когда Дауд отводит руку, чтобы стянуть перчатку, но вновь расслабляются, когда он прикасается к изувеченной коже уже обнаженными пальцами. Корво подается навстречу прикосновению, когда Дауд ведет рукой вверх по линии из слов. Однако мгновением позже Корво делает шаг вперед и натягивает рубашку обратно, не глядя на Дауда. Дауд не может заставить себя остановить его – он слишком выбит из колеи после всего… случившегося. Корво вздыхает, оборачиваясь; Дауд отрешенно задумывается о том, что тот при этом видит. Что за выражение сейчас застыло у самого Дауда на лице, что напряженная линия его плеч может рассказать о том, что творится у него в голове? Он не сопротивляется, когда Корво ведет его к паре кресел, стоящих перед камином, подталкивает его к ближайшему, а сам садится напротив. - У меня нет метки, - говорит Дауд, потому что Корво имеет право знать. Возможно, он родственная душа Корво – как бы нелепо это не звучало – но Корво-то не его. Теперь у Дауда даже нет парной метки - как будто он и без того недостаточно мучил Корво. Да и, скорее всего, сам Корво вряд ли захотел бы, чтобы его родственной душой оказался кто-то вроде Дауда. Лицо Корво сейчас являет собой картину чистейшего раздражения - как будто он считает Дауда полным идиотом. Когда Дауд просто смотрит в ответ, Корво нетерпеливым жестом просит его приблизиться. Дауд настороженно подходит и замирает прямо перед креслом Корво. Он вздрагивает, когда Корво открывает рот, демонстрируя то, что осталось от его языка. А потом у Дауда распахиваются глаза, потому что… Это странное чувство. Краткая вспышка эйфории – потому что Дауд всегда думал, что у него никогда не будет родственной души, и, более того, убедил себя, что ему она и не нужна; а затем приходят сокрушительные вина и сожаление – потому что в этой ситуации все, что он натворил – намеренно или нет - становится куда ужаснее. И, учитывая, что чуть раньше он осознал, что является родственной душой Корво, Дауд с трудом может ясно мыслить. - Я, - произносит Дауд, делая шаг назад… точнее, пытаясь сделать – у него подламываются колени, и, оседая на пол, он почти не слышит встревоженного возгласа Корво. Извинения и мольбы о прощении почти срываются у него с языка, но застревают в горле – и он буквально захлебывается ими. Он не заслуживает прощения, и извинения сейчас бессмысленны. Он уже сказал все, что мог, и Корво уже пощадил его. Корво напрягается, когда Дауд прижимается лицом к его бедру, но спустя мгновение опускает руку ему на затылок. - Я не знал, - бормочет Дауд куда-то в ногу Корво. Это не попытка оправдаться или извиниться – он просто не представляет, что еще сказать. Корво чуть шевелится, и Дауд неохотно начинает поднимать голову, но легкое давление чужой руки останавливает его. У него из груди вырывается дрожащий вздох, когда пальцы Корво начинают перебирать его волосы – это настолько успокаивает, что Дауд снова не может сопротивляться желанию устало уткнуться лицом в бедро Корво. Он слышит шорох ручки по бумаге, но звук кажется совсем далеким. Это не особенно удобная поза – если он просидит так, съежившись у ног Корво, еще немного, то у него начнут ныть колени и сведет судорогой шею - но в то же время Дауду отчаянно хочется застыть так навечно. Он издает тихий вздох протеста, когда Корво убирает руку, и поднимает голову, услышав, как тот прочищает горло. «Я не простил тебя за то, что ты совершил, - сообщается в записке. Дауд задумывается о том, что в какой-нибудь другой жизни этим неровным почерком могли бы быть написаны слова у него на коже. Если бы Дауд сам все так впечатляюще не испоганил. – Не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но я верю, что ты пытаешься все исправить, и что ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы защитить Эмили». Это куда больше, чем Дауд заслуживает. - Я пытаюсь. И я защищу, - хрипло произносит он. У него саднит горло, словно он все это время кричал, не переставая. Ему хочется поведать Корво о Делайле, но если рассказать обо всем сейчас - это будет выглядеть так, будто Дауд напрашивается на благодарность. Дауд хочет рассказать об этой запутанной истории с ведьмой не ради признательности, а затем, чтобы Корво поверил в искренность его намерений. Корво кивает и снова начинает писать: «Вставай. У тебя наверняка уже ноют колени». Дауд стремительно поднимается на ноги, не обращая внимания на хруст в суставах и вспыхнувшую боль. - Я пойду, - говорит он, старательно не глядя на Корво. Его покои похожи на покои самого Дауда, хотя они немного больше. В комнате целая куча рисунков Эмили – они прилеплены к стенам и разложены на столиках; в углу располагается стойка для оружия. У дальней стены стоит кровать, рядом с ней – небольшой шкаф и стойка для меча, который Корво носит при себе каждый день. Дауд направляется к двери, отказываясь морщиться, когда занемевшие ноги пронзает иголочками боли. Он слышит, как Корво издает раздраженный возглас у него за спиной. Дауд успевает приоткрыть дверь на пару сантиметров до того, как Корво оказывается рядом, снова захлопывая ее. Он хмуро смотрит на Дауда, демонстративно защелкивает замок и только потом снова показывает клочок бумаги: «я не велел тебе уходить». Затем он быстро дописывает еще несколько слов: «но если хочешь – иди». - Я хотел бы остаться, - признается Дауд, не успев сдержать рвущиеся с языка слова. – Но уже поздно. Мне нужно идти. Корво прикусывает губу и пишет свой ответ: «Мы поговорим о нашей связи. завтра. Я сплю на правой стороне кровати». Он спокойно выдерживает недоверчивый взгляд Дауда, когда тот дочитывает записку до конца, потом пожимает плечами и идет к светильнику на прикроватной тумбочке. Корво гасит его, погружая комнату в полумрак – теперь свет исходит лишь от камина. Дауд наблюдает за ним все это время, и теперь смотрит, как Корво начинает снимать с себя одежду. Он хочет взять то, что Корво готов ему предложить… вот только что именно он предлагает? Корво, по-прежнему не обращая на него внимания, раздевается до белья и укладывается в кровать. Дауд все еще может просто собрать бумаги, которые он с собой принес, и, развернувшись, уйти, но он не хочет этого. Корво даже не вздрагивает, когда Дауд подходит к другой стороне кровати и раздевается, но все же едва слышно выдыхает – почти вздыхает – когда Дауд забирается в постель. Дауд не может вспомнить, когда он в последний раз делил постель с кем-либо. В последние годы его отношения ограничивались быстрым сексом, сразу после которого он, фактически, просто сбегал; он совершенно не хотел оказаться уязвимым, и поэтому не желал делить свой сон с другим человеком. Корво лежит спиной к Дауду; одеяло немного соскользнуло с его плеча – достаточно, чтобы даже в тусклом свете камина стали видны следы пыток на его спине. Дауд стискивает кулаки, чтобы удержаться и не дотронуться до шрамов, и, повернув голову, смотрит в потолок. Возникшее раньше неуютное чувство возвращается, и близость Корво лишь сильнее путает мысли, заставляя их бежать по кругу, - в отличие от приятной пустоты, что наполняла его голову, когда он сидел на коленях перед Корво. От того, что он знает - Корво не спит, ведь его дыхание еще не стало глубоким и ровным, как во сне - ему становится только хуже. Корво фыркает, садится и, нахмурившись, смотрит сверху вниз на Дауда. - Я не знаю, чего ты от меня хочешь, - признается Дауд, отводя глаза. Потолок здесь не такой интересный, как в его комнатах в Затопленном квартале, но полученное убежище – достаточно выгодный обмен, на его взгляд. Вот только краем глаза он все равно видит, как Корво качает головой. - То есть, ты не хочешь, чтобы я был здесь, - говорит Дауд, отбрасывая одеяло. Это неудивительно – он и сам пришел к выводу, что из него выйдет никчемная родственная душа. Корво не идиот, он бы и сам рано или поздно это понял. Дауд ворчит, когда Корво хлопает его рукой по плечу, толкая его обратно на кровать. «Не уходи», - беззвучно шевелит губами Корво, ну, или, по крайней мере, Дауду кажется, что он хотел бы сказать именно это. Что ж, пусть так. - Я останусь, - осмеливается сказать он, и Корво кивает, слегка расслабляясь. Он придвигается ближе, и теперь его бедро прижимается к плечу Дауда. Так просто было бы свернуться в клубок, положив голову Корво на колени, но Дауд умудряется подавить этот порыв. - Моя мать, - произносит Дауд, не успев как следует обдумать свои слова. Корво смотрит на него, слегка склонив голову. – Они с отцом были родственными душами. Она родилась на одном из маленьких островов. Там к меткам относятся по-другому. Гораздо лучше, чем в этом проклятом городе; может, даже лучше, чем на Серконосе. У них считалось, что когда родственные души встречаются, они вовсе не обязательно должны оказываться в одной постели, или жениться, или заводить детей. Да, чаще всего так и происходило, но если даже и нет – никого за это не презирали. Иногда родственные души даже заводили себе семьи с другими людьми – с метками или без. Мама называла такие связи «платоническими». Дауд не вспоминал о том разговоре уже много лет; это были одни из последних слов, которыми он обменялся со своей матерью, прежде чем его забрали. Он никогда никому об этом не рассказывал. Корво хмыкает и отстраняется, но лишь для того, чтобы дотянуться до бумаги и ручки на прикроватном столике. Дауд тоже садится и придвигает ближе – так, что их колени соприкасаются. Корво никак не показывает, что заметил это, но и не отодвигается. «Я сказал, что мы поговорим об этом завтра», - пишет он, но уголки его губ чуть приподнимаются, когда Дауд кидает на него быстрый взгляд. - Я просто… Я ничего от тебя не жду, - объясняет Дауд. – Этого и так более чем достаточно. «то есть, ты не хочешь большего». Дауд скользит языком по внезапно пересохшим губам, пытаясь прочесть выражение лица Корво – а это не так легко. - Я думал, что мы собирались поговорить об этом завтра. Корво прищуривается и быстро пишет: «ответь». Дауд хотел бы отвернуться, но он знает, что это нечестно. Поступить так – значит проигнорировать основной способ общения, доступный Корво; хотя у того были и другие возможности довести свое мнение до Дауда, такой поступок вряд ли укрепил бы это странное равновесие, которого им удалось достичь. Поэтому Дауд только скрещивает руки на груди, раздумывая над ответом. - Я не знаю, чего я хочу, - говорит Дауд. – Я не хочу торопиться. Если бы мы просто признали, что мы… родственные души… - эти два слова странно ощущаются на языке, но Дауд упорно продолжает, - …я был бы доволен. Я не хочу силой навязывать тебе чувства, которых нет. «тогда - платоническая связь, если только мы сами не передумаем». - Да, - соглашается Дауд с облегчением. – Если ты этого хочешь. Корво смотрит на него с раздражением: «если бы я не хотел – ты бы понял». - Верно, - признает Дауд. «а теперь ложись, я хочу спать», - дописывает Корво. Он многозначительно смотрит на Дауда, пока тот снова не накрывается одеялом, а потом откладывает ручку и листок обратно на столик и тоже ложится. Дауд вздрагивает, когда Корво кладет руку ему на талию, но ловит Корво за запястье, когда тот пытается отстраниться. После напряженной секунды, Корво резко выдыхает – так, что Дауд ощущает дуновение воздуха у себя на шее – и прижимается ближе. - Я думал, ты спишь на правой стороне кровати, - говорит Дауд, потому что Корво практически обнимает его, почти полностью переместившись на левую половину, которую занял сам Дауд. Корво взмахивает рукой и опускает ладонь Дауду на лицо, закрывая тому рот. Дауд усмехается и поднимает свободную руку, чтобы переплести их пальцы, убирая чужую ладонь. - Спокойной ночи, - говорит Дауд. Корво ворчит, но сжимает пальцы так же крепко, как и Дауд.

(бонус от автора)

- Итак, - говорит Дауд, прочищая горло. – Наверное, мне стоит научиться языку жестов, - он знает, что Эмили и Корво занимаются вместе – чтобы она могла понимать Корво, когда он научится так общаться. Корво кивает. - Ты можешь… научить меня? Корво склоняет голову к плечу и поднимает один палец. - Первый урок? – предполагает Дауд. Корво снова кивает. Потом разворачивает кисть и показывает средний палец. - Ух ты, - говорит Дауд.