Лунная соната

Твоё имя давно стало другим, Глаза навсегда поменяли свой цвет... «Наутилус Помпилиус»

Луна висит почти над горизонтом, чуть выше и справа. Пятна на её светлом лике складываются в плачущее лицо. Всё верно, так и надо: на кладбище нужны плакальщики. Ветер лениво ласкает холодными ладонями кресты и надгробные плиты, едва заметно шевеля успевшие вырасти на некоторых памятниках длинные бороды мха. Где-то надрывно хохочет порождение ночи, кладбищенский шакал. Единственный живой, которому позволено безвозбранно ходить среди мёртвых. Офааль скользит между могилами, пустые глаза неотрывно всматриваются в полосы лунного света между глубокими тенями, что залегли под деревьями и склепами. В этих тенях ночные пауки терпеливо ждут мотыльков-траурниц, рождённых, чтобы умереть, но паутине не удержать Офааль, её платье проходит сквозь тончайшие нити, оставляя на них серебряную изморось. Тонкие пальцы, слабо светящиеся в темноте, касаются успевших отдать ночное тепло кладбищенских камней, словно баньши перебирает нить жемчуга или чётки, стараясь отыскать нужную бусину. Самую нужную и важную, ту, без которой вся нить рассыплется. Прах к праху, тлен к тлену... но не сегодня. Сегодня Луна одинаково плачет над живыми и над мёртвыми. Сегодня придёт тот, кого Офааль ждёт от полнолуния до полнолуния. Вдали слышатся шаркающие шаги, и лунная дева останавливается возле покосившегося, наполовину вросшего в землю надгробия. Полустёртые буквы на нём складываются в надпись: «Сэр Эмери, барон ...берский, любящий...». Дальше не разобрать, но дальше и неважно. Он был чужим мужем, отцом чужих детей — детей, кстати, любил, а жену... уважал, наверное. По крайней мере, после свадьбы он перестал приходить к Офааль. А она ждала. Ждала до самой смерти, ждёт и после. Шаги приближаются, и в круг призрачного света, подволакивая ногу, входит зомби. От его пышного погребального облачения давно остались отдельные нити, а по успевшей сгнить и высохнуть плоти ползает упрямый червь, не желающий сдаваться. Офааль останавливается на грани света и тьмы и пронзительно визжит. Зомби поднимает голову, вглядывается во тьму, а затем остатки кожи возле зубов трескаются, когда он пытается улыбнуться. Сэр Эмери видит прежнюю возлюбленную. И леди Офааль по-прежнему прекрасна: огромные, цвета весенней листвы, глаза, тёплая улыбка, молочно-белая кожа... Временами картинка двоится, и сквозь образ нежной девы проступает баньши в сером, сотканном из обрывков паутины и чужих страданий платье. Тогда сэру Эмери приходится остановиться и сморгнуть, чтобы мучительное видение исчезло. Хочется сотворить знак, оберегающий от зла и призывающий Всевышнего, но каждый раз что-то останавливает, словно холодный ветер кандалами обвивается вокруг руки и неприятно холодит кожу. Сэр Эмери уверен, что у него всё ещё есть кожа, и слегка недоумевает, почему это убеждение для него так важно. Ветер, проклятый холодный ветер треплет волосы Офааль, когда она расстёгивает корсаж. Зомби... нет, сэр Эмери, белокурый улыбчивый рыцарь, подходит и крепко обнимает её за плечи, запечатлевая на губах крепкий поцелуй. И неважно, что там горчит на губах — тлен, столетняя порча или так и не пролитые вовремя слёзы. Быть вместе — величайшее счастье: в горе и радости, в болезни и здравии, в жизни и посмертии... Офааль плачет и смеётся, карканье разбуженных её криком ворон разносится по округе, и, поперхнувшись очередным смешком, наконец-то замолкает шакал. Там, где прильнули друг к другу баньши и зомби, замерзает земля. Ветер гоняет по кладбищу пепел слишком давно потухших костров. Сэр Эмери уверенно кладёт руку на белоснежную, почему-то холодную девичью грудь. Целует, горячо и страстно, пытаясь отогреть свою единственную любовь. Он смутно помнит, что когда-то бросил её, ушёл... куда? Неважно. Он вернулся, вернулся к той, которая всегда помнила и ждала. Пальцы сжимают грудь, и Офааль издаёт тихий, счастливый стон. Её губы скользят по его волосам, пальцы снимают червя с шеи рыцаря и сжимаются, а затем девушка стряхивает с ладони раздавленную плоть и слизывает остатки жижи. Отвращения это не вызывает, и сэр Эмери сам перехватывает холодную ладошку. Целует и лижет, лаская чувствительные, давно знакомые точки. Офааль хихикает, сама приподнимает юбку; её ноги парят в воздухе, не касаясь холодной росы на земле. Сэр Эмери падает перед возлюбленной на колени и целует каждый палец на этих совершенных, не знающих усталости ногах, пробираясь дорожкой поцелуев всё выше и выше. Наверное, он попал в рай. Наверное, Офааль — ангел. Её бы только согреть... Нужно разжечь огонь. Обязательно нужно разжечь огонь, но это потом, сейчас огонь течёт по жилам, расплавленный и почему-то цвета лунного сияния. Офааль парит над своим рыцарем, принимая его сокровенные ласки. Ветер раздувает нижние юбки, хриплые выдохи сэра Эмери звучат лучшей музыкой на свете, ведь только в полнолуние, рядом с ней, зомби вообще вспоминает, что он в состоянии дышать. Зомби. Полуразложившийся, но по-прежнему белокурый рыцарь Офааль. Звёзды перемигиваются и тают, оставляя рассвету поле боя без какого-либо серьёзного сопротивления. Луна бледнеет, но по-прежнему не отворачивается. На востоке сквозь серые тучи прорывается одинокий луч солнца. Пора расставаться. Сэр Эмери тяжело встаёт, недоумённо оглядывается по сторонам, последние искры разума в его глазах гаснут. Зомби кланяется баньши, посланнице великой богине Мортис, и удаляется. Богиня дала своему рабу новое повеление. Шакал вдали разражается лающим, подвывающим смехом. Офааль опять остаётся одна. Одёргивает пышные юбки, застёгивает корсаж, приводит в порядок волосы. Ей тоже следует лететь, выполняя волю мёртвой богини. Тогда в следующее полнолуние можно будет возвратиться и получить очередную награду. Наступившую на кладбище тишину нарушают лишь редкие птичьи крики. Ветер бросает на могилу сэра Эмери горсть праха.