Мертвый воробушек

      Внезапно она царапает его руки когтями, улыбается-скалится жестоко и по-птичьи наклоняет голову вбок. Он - чувствует слишком сильно, она - слишком много. Он уже и забыл, что значит быть "живым". ***       Её перья падают вниз, к нему в руки, как падают осенью в воды рыжие и ломкие листья. Он собирает каждое перо, бережно, коротко целует его и вплетает в венок из сухих, бесцветных травинок и цветов, растущих по берегам болота. Он смотрит на неё двумя призрачными огоньками из-под темной кромки воды, протягивая ей своими руками-тростинками сплетенный венок. Она загадочно вздыхает, принимая подарок из цепких и скользких пальцев и слегка вертит его в своих острых птичьих когтях, примеряя, словно королевскую корону.       Они слишком разные. Она - свободная высота гор, горячие порывы ветра в закатно-алом небе и пылающие искры в горячей крови, бегущей под обманчиво-хрупкой кожей. Он - ледяная глубинная мгла, вечно кроваво-белая песня сумрачного леса и заросли безголосых растений. Их души уводят за собой совершенно разные вещи. ***       Её зовет Огонь, из которого был сотворен мир. Варанья - девушка-птица (а может и птица-девушка), непостоянная буря, гарпия, которая вьет себе постель то на самых верхушках скал, то на ветвях вековых деревьев. Её карамельно-рыжие волосы спутаны, похожи на гнездо, в котором застревают листья, цветы и снег, напоминают ему брата - только намного светлее. Она остается для него воплощением жизни и солнечных лучей даже тогда, когда вгрызается острыми зубами в еще теплую, трепыхающуюся в руках птицу, пойманную в ловушку из острых когтей.       Он же плывет вслед за отзвуком поющих когда-то в твоей голове голосов и за пустым скрежетом костей, давно прогнивших на илистом дне. Его душа почти так же сгнила еще задолго да того, как он стал тварью, ледяной, как и застывший воздух во время лесных морозов. Терять её было совсем не больно. Больно было делать первый вздох, когда грудь была наполнена вязкой грязью и темной водой. ***       Его маленькие и немножко мертвые подопечные становятся страшно недовольными, когда их Король выходит из мутной воды и перестает играть с ними, только заслышав вдалеке шумное хлопанье крыльев. Они начинают завистливо шипеть и царапаться, видя, как его обтянутые тонкой и сероватой кожей руки касаются её безобразных волос, неаккуратно обрезанных кинжалом у самых плеч. Они обкусывают (а иногда и правда откусывают) собственные пальцы, когда она так просто стоит перед ним, бесстыдно-обнаженная. Им чудится, что у гарпии мерзкий, писклявый и жестоко-жадный смех, когда она смотрит на них, с ревностью хватающих Короля Болот за изорванный подол мокрой туники. Для него этот смех полон жалости к бедным несчастным дурочкам, решившим расстаться со своей жизнью.       Мертвый певец с усталой злобой вырывает одежды из железной хватки и уводит возлюбленную подальше от визгливых и скрипучих голосов.       Он обвивает её тело своими тонкими руками и впивается мертвой хваткой (до самой крови) в теплые и могучие крылья. Пальцы медленно бродят по её рукам, ключицам и шее, в надежде уловить ритм живого, бьющегося сердца, размазывают красные разводы по горячей коже. Варанья грустно улыбается, обхватывая его запястья своими огрубевшими ладонями, и в следующий миг заключает его осунувшееся и белое лицо в плен горячих рук, целуя в высокий лоб.       "Так целуют только покойников", - вспоминает он и впитывает в себя её тепло, словно пытаясь насытиться тем, чего ему уже так давно не хватает - жизнью.       Внезапно она царапает его руки когтями, улыбается-скалится жестоко и по-птичьи наклоняет голову вбок. Он - чувствует слишком сильно, она - слишком много. Они оба уже забыли, что по-настоящему значит "жить". ***       Спустя несколько месяцев она прилетает, прижав бережно в груди предмет, из-за которого у Короля Болот перехватывает несуществующее дыхание и начинают мелко дрожать коленки.       Она приносит его лютню, довольно старую и облупленную, но ему все равно, Он не спрашивает, где Варанья нашла её, он просто прижимает её (вместе с лютней в руках) к себе, и благодарно выхрипывает Варанье в рыжую макушку "спасибо".       Она пылает, словно искры от костра, разжигающие старые темные угли, он обволакивает все вокруг белесым туманом, словно болотной тиной, и они оба поют песни: мертвец затягивает тягучую и печальную песню о своей вечной и бессмертной прошлой жизни, о утерянном, о голоде, текущем в твоей памяти и крови. Девушка-птица весело отвечает ему короткими и быстрыми трелями, добавляя в его историю - свою, другую, собственную. О том, как она родилась в начале всех времен из искры Вечного Огня, жила одну жизнь, примерно равную человеческой, и умирала, сгорая и рождаясь заново из собственного пепла.       Они оба лежат, вцепляясь в друг-друга: она - с горьковатой улыбкой, расцветающей на её лице, он - с распахнутыми, мутно-мерцающими в сгущающейся мгле глазами. ***       Лютню Варанья прячет в своем теплом жилище на верхушке вековой сосны.       Певец прячется в холодной осенней воде, оставляя на поверхности только негаснущие даже на свету глаза, подзывает девушку ближе к воде. Та смеется и заходит в воду по щиколотку, аккуратно, боясь намочить перья, старательно вычищенные ранним утром.       "Твое имя - Мэклар", - как-то совсем необыкновенно говорит Варанья, поправляя упавшие ему на глаза мокрые волосы.       "Маглор", - слегка удивленно булькает утопленник из-под воды. Она долго-долго смотрит на него своими большими и серьезными глазами и гладит по голове когтистой ладонью.       "Мэклар", - снова повторяет гарпия и что-то чирикает, отходя от кромки черной воды.       Он скалится и кивает ей, медленно уходя вниз, на дно.       "Давно пора сменить имя, верно?" ***       Когда-нибудь Варанья расскажет ему, что означает это слово на её языке.       "Мертвый воробушек".