Гнев адмирала Бенбоу

Портрет адмирала Бенбоу красовался над входом в трактир, сколько Джим Хокинс себя помнил. Каждой весной из деревни являлся Сайлас Джекобс в холщовом фартуке, поднимался по приставной лесенке к вывеске и, высунув от усердия язык, обновлял выцветшую под дождем и снегом краску. Портрет становился как новенький. Художник изобразил Бенбоу по пояс, скрыв увечную ногу. Осанистый, нарядный адмирал воинственно сводил брови, и вид у него был такой строгий и бравый, что миссис Хокинс порой хотелось его отправить вместо себя за стойку. – Папа, а адмирал Бенбоу воевал с пиратами? – спросил однажды Джим, разглядывая грозную вывеску. Мистер Хокинс почесал в затылке. Он припомнил, как однажды возле трактира остановились сквайр Трелони и доктор Ливси. Сквайр подъехал к вывеске и смотрел на нее так, словно собирался похлопать адмирала по плечу. – У нас есть нечто общее! – воскликнул он. – Я вам рассказывал, Ливси, помните? Мне, как и Бенбоу, подворачивался случай схлестнуться с пиратами. Возле Тринидада я видел верхушки парусов самого Флинта! И если бы не трусость капитана… О! И сквайр потряс кулаком. – Я бы им показал, – заключил он. – И у Бенбоу, я слышал, была такая же история. Только чужая нерешительность помешала ему дать бой морским головорезам. И Ливси кивал головой, разглядывая тучи, наползавшие со стороны бухты. – Нет, сынок, с пиратами он не сражался, – сказал Хокинс-старший. И, заметив удрученное выражение физиономии Джима, добавил: – Они его слишком боялись, чтобы с ним связываться. Будь они с Джимом чуть повнимательнее, то услышали бы горький вздох, донесшийся откуда-то сверху. Но они решили, что это просто цепь, к которой крепилась вывеска, поскрипывает на ветру. *** Урядник Преображенского полка Петр Михайлов вытянулся в кресле у камина во весь свой недюжинный рост. Сопровождавшие его дворяне подождали, не будет ли каких указаний, но унтер-офицер лениво махнул рукой, и свита разбрелась по комнате. Слуги торопливо накрывали на стол. – Сделали, что я велел? – спросил урядник, покосившись на повара, суетившегося над блюдами. – Бренди с перцем? – откликнулся тот. – С утра еще приготовлено. – Так тащи сюда, вечно тебе все втолковывать приходится, – буркнул Петр Михайлов. Повара как ветром сдуло. – Как такое пить, – вздохнул Меншиков, устраиваясь в соседнем кресле. Урядник грозно сверкнул на него глазами. – Вот ты первым и выпьешь, – пригрозил он. – Будешь пить, пока не привыкнешь. Не хватало, чтобы англичане то пили, что нам не по силам. – У них воздух другой, – изрек черноокий красавец, уже перебравшийся поближе к столу. – Сырой уж больно. Вот и приходится им согревать себя перцем. – Постников! – гаркнул урядник. – Ты, черт, ему такое наплел? – А что? – ничуть не смущаясь, отозвался один из его спутников. – Аглицкие туманы – закавыка известная, против нее разные средства имеются. – Туманы ему закавыка. Вторым пить будешь. Нет, третьим, – поправился урядник, проворно выхватив штоф у повара и самостоятельно плеснув себе в стакан темное пойло. – Первым я буду. Алексашка! Меншиков уже тянул стакан. – Даже по цвету не водка, – сокрушенно вздохнул черноокий красавец, тоже потянувшись за огненным угощением. – Учитесь, – хмыкнул урядник, одним глотком опустошая стакан. В большущих, навыкате глазах мигом встрепенулись диковатые черти. – Алексашка! – А? – Меншиков нехотя оторвался от стакана. – Завтра снова на верфи пойдем, – распорядился урядник. – И гляди, чтобы с утра на ногах был. Хочу видеть, как они тут работать начинают. – Так тут идти-то… – Меншиков с видом «тоже мне!» пожал плечами. – Верфь, она вон она, прямо за стеной. – Прямо за стеной, а вон какой крюк делаем, – посетовал Петр Михайлов и негодующе уставился в свой стакан. – Федька, черт окаянный! Я уж допил, а ты новую не наливаешь! Слуга кинулся к нему, прижимая к груди драгоценный штоф с перченым бренди. – Крюк, – проворчал Меншиков, выбираясь из кресла. – Крюк еще делай… Он вытащил из угла топор, нехорошо прищурил глаз и примерился к стенке. Однако тут же сплюнул и отбросил топор в сторону. – Ну что, крепко аглицкое пойло? – опустошив второй стакан, урядник заметно развеселился. Черноокий красавец мечтательно вздохнул, подпер голову загорелым кулаком и затянул протяжную песню на непонятном языке. – Что ты будешь делать! – осерчал урядник. – Опять Александр Арчилович по-имеретински затосковал. Федька! Водку тащи. И, выхватив у слуги штоф, опрокинул остатки бренди себе в рот. – Крюк… – бурчал себе под нос Меншиков, шастая по комнате и что-то выискивая. Он споткнулся об топор, выбранился и, подхватив помеху с полу, метнул ее в окно. Топор уткнулся в ставень и замер. Меншиков размашистым шагом вышел из комнаты. Федька между тем послушно принес водку. Теперь царевичу подпевал Постников. Петр Михайлов махнул рукой. – Это что, – сказал он. – Главное – чтобы силу кормила, а не ослабляла. Ну-ка… Он протянул длиннющую руку и ухватил щипцы, приставленные к камину. Взял их поудобнее, бодро гикнул да и скрутил, словно веревку сложил. Александр Арчилович прервал пение, внимательно посмотрел на щипцы и огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь равноценного. Боле щипцов в комнате не хранилось, и тогда имеретинский царевич уцепился обеими руками за каминную решетку. Под одобрительные возгласы Постникова и Михайлова витые прутья поползли в разные стороны. – Алексашка! – заорал Петр, оглядываясь. Меншикова в комнате не нашел, махнул рукой и потянул к себе кочергу. В каминной решетке не осталось ни одного ровного прута, когда снаружи громыхнуло. Щепки и пыль прыснули с потолка. Постников чихнул и запоздало накрыл ладонями блюдо с жареной рыбой. Петр Михайлов и Александр Арчилович с минуту угрюмо смотрели друг на друга, а потом медленно обернулись. Сквозь пролом в стене в комнату вплывали клубы дыма и заглядывала ухмыляющаяся физиономия Меншикова. Явственно тянуло порохом. – Алексашка, ты это что? – трезвым голосом спросил урядник. – Так верфи же! – радостно возвестил Меншиков, оглядываясь и взмахом руки указывая на топорщившиеся поодаль мачты. – Теперь крюк делать не надо. Александр Арчилович тяжело вздохнул, взял с сундука пистолет и, озабоченно прицелившись, пальнул в картину, висевшую у окна. Пуля попала точно в ствол нарисованного дерева, но вот шуму, как от Меншикова, не получилось, и имеретинский царевич закручинился. Урядник же хмыкнул, подошел к пробитой стене и высунулся наружу. – Справно, – признал он и тут же похлопал рукой по покореженным доскам. – Ловок ты, Алексашка. Только… На что ж дверь-то вешать? *** – Стул, спинка обшита драгетом, – монотонно возвестил пухлощекий чиновник, разглядывая колченогое сооружение, привалившееся к стенке. – По счету… Сколько их было? – Одиннадцать, – отозвался писарь, не отрывая глаз от бумаги. – Двенадцатый, стало быть, – определил чиновник. – Двенадцать стульев поломано. Он наклонился, приглядываясь к странной формы железке, лежавшей на полу, и некоторое время стоял неподвижно. Редкие волосы, цветом напоминавшие подернутую инеем жухлую траву, беспомощно топорщились на затылке. Наконец чиновник выпрямился и пару раз моргнул за толстыми стеклами очков. – Щипцы, каминные, – лишенным выражения голосом произнес он, снова посмотрел на железку и упавшим голосом подытожил: – Утрачены. Джон Бенбоу, долгое время хранивший молчание, воззрился на своего управляющего. Тот, не в силах сказать что-либо, молча развел руками. – Да что же это такое?! – вымолвил наконец Бенбоу. – Эвелин! Как вы такое допустили? – Что я мог сделать? – возразил управляющий. – Они даже в сад никого не пускали, а уж о том, чтобы войти в дом, и вовсе не было речи. Бенбоу поискал взглядом, где можно присесть, но ничто из того, в чем еще можно было признать стулья, для этой цели уже не годилось. Качнувшись, он странно махнул рукой и направился к лестнице. Чиновник и писарь с тревогой переглянулись. – Он уже видел опись спальни? – шепотом спросил чиновник. Писарь молча покачал головой. – Дьяволы! – раздался тоскливый рев сверху. – Изверги! Вандалы! Чиновник вздохнул и повернулся к камину. – Решетка, железная, – объявил он. – Сломана. Ненависть ко всем людям, проявляющим вопиющее неуважение к чужой собственности, прочно бросила якорь в сердце Джона Бенбоу. Он не мог взять на абордаж и призвать к ответу Великое посольство, нагрянувшее в его уютный дептфордский дом из далекой заснеженной России, но всегда был готов отвести душу на пиратах, рыскавших по морям. Увы! Судьба посмеялась над ним. Разбойников встречал кто угодно, но не тот, кто за ними охотился. Долгожданная встреча состоялась лишь долгие годы спустя, и то лишь тогда, когда Джон Бенбоу сделался вывеской на своем крестнике-трактире. Он с ходу распознал морского разбойника в неотесанном проходимце, поселившемся у Хокинсов. Бенбоу возненавидел Билли Бонса всей душой, но ничего не мог с ним поделать. Точнее, почти ничего. Когда над бухтой бушевала буря, а Билли Бонс горланил пьяные песни, развалившись за столом в зале, адмирал яростно раскачивался над дверью и пытался заглушить его вопли скрипом цепи. Но в погожие дни он был лишен и этой маленькой радости. Тут он только и мог, что свирепо щуриться на мерзкого пьянчугу, шаставшего по берегу с подзорной трубой в руках. Однако настал день, когда чаша терпения адмирала Бенбоу оказалась переполнена. Это случилось, когда в трактире появился второй пират. Его появления следовало ожидать, конечно. Пираты – словно грызуны, завелся один – значит, и остальные на подходе. А когда в одном месте собирается больше одного пирата, жди беды! И точно. Адмирал Бенбоу недовольно скрипел, прислушиваясь к перебранке двоих головорезов, доносившейся из дома, и возмущенно качнулся на цепи, когда ругань переросла в шум потасовки. Вскоре распахнулась дверь, и пришлый разбойник вывалился наружу. За ним тут же выскочил Билли Бонс и со всей силы замахнулся саблей. Клинок, сверкнувший под унылым английским солнцем, впился в деревянную вывеску и застрял, словно недоумевая, как это он тут оказался. Цепь задребезжала, эхом повторив негодующий вопль адмирала. Пират, воспользовавшись своим везением, припустил наутек, спотыкаясь на бегу. Билли Бонс, оглашая воздух грязной бранью, выдернул клинок из покалеченной вывески и шагнул обратно в дом. Он развернулся, чтобы захлопнуть дверь, и вдруг замер на месте, вытаращив глаза. Как известно, в минуты крайнего волнения, вызванного самыми разными чувствами – страхом, скажем, или же гневом – люди бывают способны на то, что обычно им не по силам. С призраками случается то же самое. Вот и адмирал Бенбоу, на пристанище которого второй раз в жизни покусились вандалы, совершил то, чего прежде ему сделать не удавалось: он покинул пределы своей вывески. Расширенными глазами уставился Билли Бонс на одноногого военного моряка, яростно грозившего ему палкой. Силуэт разгневанного вояки меркнул на глазах, но и нескольких секунд этого зрелища оказалось достаточно, чтобы Билли Бонса хватил удар. Об истинной причине которого, впрочем, он никогда так и не рассказал ни Джиму Хокинсу, ни доктору Ливси.