"Судьбы жестокая насмешка."

      В дождливую погоду. Когда туман и дождь сливаются в одно целое у земли. В городе, где дорога одного оттенка с одноэтажными домами, свет в окнах, которых нет, почти невидно, чтоб освещать дорогу. Фонарные столбы не работают из-за высокой влажности. Почти ничего не видно. Только два черных силуэта. Бегущего и идущего вслед за ним, словно играя в догонялки.       Одежда бегущего была проста, Длинный, во весь его рост, плащ. Черный, как ночное небо. Капюшон не отличался от самой его основы. Сапоги были такого же оттенка. Самое обычное дождевое одеяние экзорцистов Черного Ордена. А бегущий все бежит и бежит, не останавливаясь, будто боясь, что при проигрыше игры его убьют. Хотя… от части, это правда. Ведь его преследователь не спешит, как-будто зная, что выиграет и без затраты сил.       Поворот вправо. Еще поворот. Налево. Вперед. И поворот на право. Тупик… Что ж, бегущий проиграл, ведь к нему тихим, но четким шагом приближался ловец. Его шаг не изменился, медленный и не скорый. Не волнуется, похоже, все же знал чем закончится игра. Вот он подошел ближе и можно разглядеть в то, что он одет.       Черный дорогой костюм с белой рубашкой, выправленной из брюк, и жилеткой без рукавов. Ворот рубашки стягивала красная, или скорее всего алая, лента, завязанная в небольшой одиночный узелок. Элегантные остроносые туфли небольшого размера. Медно-рыжие волосы, которые взмокли и встали немного дыбом из-за долгого хождения в такую погоду. Глаза янтарного оттенка с вертикальным зрачком, в который плескалась насмешка. И оскал, безумный хищный оскал. Такого вида изогнутости рта нельзя найти даже у самого опасного зверя во всем мире.       Тихий звук рассекания воздуха и вскрик со стороны, в которую был направлен удар. Кровь, текущая с тела на землю и смешивающаяся с лужами, создавая довольно странный, бурый оттенок. Звук капель с острых лезвий когтей не был слышен из-за дождя. Тишина разрушалась только всхлипами экзорциста, но ее все же прорезали звуки голоса. — Монстр, ты… ты… Ты монстр! Н-ной с Чистой Силой не должен существовать! — вопила из всех своих сил жертва, пока с ее горла не сорвался последний тихий всхлип и одно, всего лишь одно слово: «Безумец…» — Почему… это я не должен… существовать? Кто… разрешил тебе… судить мою жизнь? — сквозь смех слышались слова, сквозь безумных смех и хлюпанья воды от катаний на ней человеческого тела, но потом смех прекратился, и уже холодным, тихим голосом прозвучало: — Я не такой уж и безумец, просто вы, люди, настолько омерзительны, — но тут вылетела карта с решеткой и завопила громко-громко, своим писклявым голосом: — Умер! Он умер Господин! Предпоследняя жертва мертва! Осталась всего одна! — Скоро, совсем скоро я вернусь, брат, вернусь, и ты меня поздравишь с возвращением, и тогда я спрошу, почему ты так смотришь на меня?       Деактивировав свою руку, Аллен развернулся и пошел в обратно, в бездомный лабиринт дорог и улиц, которые все еще были невидны никому, кроме него. Спустя шагов десять в дали виднелся размытый силуэт убийцы с пустым взглядом на мир…

Спустя некоторое время

      Все те же улицы, тот же дождь и туман, только новый силуэт, более высокий и, похоже, с зонтиком. Похоже, зонт не так прост, как кажется. Вот они уже подходят к охладевшему, безжизненному трупу, который лежал еще не смытой дождем крови. Наши гости, постояв и поглядев на дивную находку, подошли еще ближе. Рассмотрев большую дыру в груди, силуэт присвистнул: — Да уж… Ты уверен, что это дело рук Малыша? — спросил наш «гость» у своего навигатора, который после обнаружения трупа, сразу же спрятался за его спину. — Д-да, Леро! Я уверен, что это дело рук Господина Аллена, Леро! — пищал зонто-поезд. — Впрочем, чем дольше я смотрю на эту дыру, тем больше начинаю так думаю. Следы похожи на те, что и на моих шрамах. Значит, он недавно здесь был, что ж, зонт, веди… — Я думаю, что Господин Аллен сейчас находится в Сицилии, Леро. Последняя жертва — это экзорцист из патруля этого города, Леро. — Значит, отправляемся… — и в следующее мгновение Микк с зонтом исчезли в не ярком свечении, оставив после себя только отпечатки следов в крови и эхо, несущиеся по всему, уже безлюдному, городу.

Сицилия

      Все люди убиты, экзорцисты почти все, кроме одного… Хотя, теперь все. Больше никто не увидит того кровавого месива, что здесь произошло парой минут ранее. Сейчас уже не различишь ни дороги, ни шоссе, ни домов, ни травы. Все просто одного цвета, цвета крови. По всюду одни трупы. Ничего кроме этого цвета. Даже чувствуется стойкий запах алой вязкой жидкости.       В центре города, где больше всего крови и трупов экзорцистов, стоит Безумие и смеется в открытое, затянутое тучами, небо. Глаза его выражают лишь удовольствие и жажду еще большего, еще дольшего, что бы это никогда не заканчивалось. Он один, совсем один. Его никто не понимает, никто и не поймет. Ведь для того, что бы понять, надо испытать все те страдания и всю ту боль, через которую прошел он сам.       Тихо, только слышен шум дождя и слез, которые принадлежат лишь единственному здесь живому существу. Он стоит, и даже не подозревает, что совсем скоро к нему придут гости. Они спасут его от горя, лжи и ненависти абсолютно ко всем. Они дадут ему надежду, лучик света, в который он поверит, полюбит и будет ценить выше своей собственной жизни. — Малыш? С тобой все в порядке? Что здесь произошло? — ворвался голос, разрушавший его мысли, его мир, но такой обеспокоенный. — Да, со мной все в порядке. А это остатки моего труда. Весело, неправда ли? Столько крови, столько трупов! Столько красного везде! Ахахаха! — начался снова безумный смех, разъедающий мозг каждому, кто его услышит. Слишком уж он был безумным. — Успокойся. Я всего лишь хочу поговорить о тебе, о семье. Вот и все. — «голос взволнован, но почему?» — Зачем со мной тебе разговаривать, Удовольствие? Вы меня все равно никогда не поймете! Никогда не узнаете, что я пережил! Какой тогда толк во всем этом? — срываясь на крик, выкрикивал Уолкер, заливаясь слезами, все теми же, не прошедшими сквозь такое долгое время. — Верно! Мы тебя никогда не поймем и не почувствуем всю ту боль, которую ты испытал, но мы Семья, мы понимаем как тебе было больно и к чему это привило. Пожалуйста, дай нам взять хоть часть твоего горя на себя. Мы все переживаем, мы хотим хоть как-то помочь тебе и это единственный способ! Мы ведь Семья! — «больно, ему больно и обидно? Но почему, почему? Я им насолил так много, обидел, а они все равно любят меня. Может, это и есть Семья?» — Тики, прости. Я не знал. Я не знаю, что такое семья. Тогда, давайте все начнем заново? — слезы прекратились, стало легче, и протянутая рука, за которую схватились и обняли потерявшегося давным-давно мальчика. — Хорошо. Пойдем домой, Малыш? — Давай.       Это были последние слова перед тем, как они исчезли. Аллен Уолкер вернулся, и улицы остались одиноки, единственными свидетелями здесь. Этого страшного зрелища. Они никогда не расскажут о том, что случилось здесь. Но будут наблюдать новую, совершенно по другом разворачивающуюся, историю.