Man is the cruelest animal

Числа для каждого своё значат, как дни недели, кто-то даже в погодные явления верит и на гуще кофейной гадает, например. Но никто почему-то никогда не думает, что всё это какой-то находчивый полудурок придумал, чтобы людям было во что верить, когда не остаётся вообще ничего. Растин Коул смеётся в тёмном углу допросной комнаты, которая за ржавой железной дверью с острыми прутьями решёток прячется, дым едкий выдыхая в обуглившееся от оспы лицо вчера пойманного педофила, как будто до этого «ничего» что-то было. Он всегда слишком близко наклоняется к чужому виску и обязательно костлявой ладонью проводит по сальным волосам нарушителя закона, разбитыми стеклами в своих выцветших глазах чужой зрачок царапая, от яркого света беспредельно сузившийся. Он кивает Харту и раздраженно натянутыми нервами задевает атрофировавшееся от постоянного курения легкое, агрессивно шипя, потому что тот снова отвлекается на телефонный звонок или вовсе уши наушниками дешёвыми затыкает. Коул думает, что это, возможно, единственное правильное решение в жизни Марти – покупать дешевые наушники каждый месяц, чтобы через полгода о сломанных дорогих не жалеть, но это лишь минутное замешательство, потому что по его теории музыка (Мартин классику любит, хоть и прячет в шкафу подаренную футболку с Pink Floyd до сих пор) – лишь массовая иллюзия, и Вагнер свой «Гимн Солнцу» не писал никогда, потому что солнце, оказывается, тоже не существует. Харт после всех его слов привык вообще никогда не удивляться, поэтому, когда Растин по дороге к очередному месту преступления признаётся, что о смерти думает чаще, чем о работе (во что Марти верит до сих пор с трудом) и снова закуривает, он сам молча стекло в машине опускает. И тогда Коул впервые смотрит на него этим своим мертвым взглядом дольше, чем несколько секунд в допросной. А Мартину, наверное, хочется время назад отмотать, в это утро вернуться и попросить Мэгги перестать повторять у него над ухом, что ему просто нужно узнать этого Растина Коула получше. Только времени тоже не существует. Или это он уже сам выдумал, если Коул мысли ещё читать не научился. Через неделю Марти кажется, что он привык к вечному запаху перегара и дешёвого табака в салоне служебного автомобиля, пока он ни обнаруживает в бардачке пустые склянки из-под неизвестных ему микстур, и микстур ли вообще. Поэтому следующие несколько дней он неуютно чувствует себя на соседнем пассажирском кресле и мысленно всеми известными ему бранными словами Коула материт за отсутствие в машине магнитолы. Харт думает о той девушке, которая якобы «упала с обрыва, цепляясь за острые ветки», стараясь не поскользнуться на скользкой рыжей глине, но в конечном итоге он всё равно летит вниз, руки раздирая о шипы на ветках какого-то дерева диковинного – в это время такие не цветут уже. Коул тогда говорит, что падения, как такового, даже в его воображении существовать не должно и протягивает Марти ветку без шипов, тот спрашивает у него, зачем он постоянно вырезает из пивных банок этих безвкусных жестяных человечков, а потом подмечает, что недавно его дочка с помощью кукол разыграла глупую сценку – их, кстати, тоже пять было. Харт думает, что почти всегда знает, о чём Коул говорить будет и даже почти готов согласиться, что две его дочери – глупая фантазия Мартина и его фригидной жены, но Раст свободной рукой ставит на кривые тонкие ножки упавшего пятого бездушного человечка и о теории пяти всадников что-то рассказывает. Марти книги читать ещё в колледже перестал, поэтому думает, что это что-то из Гёте и наконец, выдыхает между двумя тактовыми чертами. Такт, с латинского, касание, уточняет Растин и не улыбается своей очередной бессмысленной победе, потому что правила подвальных бойцовских клубов он тоже знает, а с инвалидами драться смешно и неинтересно. Такт – это удар, перебивает Марти звенящую тишину в пустом доме Коула, захлопывая пыльный словарь в рваной тканевой обложке перед лицом напарника, впервые снова ему в глаза чуть больше двух секунд глядя, как будто прежде он правда стеклом битым, из-под век тонких торчащим, полупрозрачный зрачок царапал. Харт тогда думает, что у него в этой стране и именно в этот миг глаза самые живые и светлые, как у его дочерей, к земле ещё жизнью не прибитых, а этот сукин сын впервые не прав. Но Коул отбирает у детектива словарь, дрожащей рукой бросая его к остальным книгам, на пол сваленным, и к стене пустой отворачивается, уточняя, что такт – это расстояние. Харт тогда, кажется, наконец, понимает, что значит дышать на три такта и на этом расстоянии от Коула спрашивает, зачем он слова в книгах красным маркером подчеркивает, на что тот как-то невпопад отвечает, что не был уверен, что это красный и советует поискать на «С» – синестезия. Спустя месяц Растин в расширившиеся зрачки собственного отражения в зеркале в туалете маленького бара на окраине города глядя, наконец, понял, что Мартин Харт – единственный человек в мире, который его терпит. Или ему прежде, двумя неделями ранее, сам Марти по дороге в участок сказал, отрицая все его теории о свете и тьме. Коул тогда притащил ему цветы, потому что не спал всю ночь, потому что таблетки принимать разучился, потому что вообще-то его дом со своим перепутал и, может быть, просто случайно заехал среди ночи, потому что новую улику нашёл или у него дома слишком пусто и холодно. У Растина таких отговорок в запасе больше, чем понятий в том его словаре старом и потрёпанном, потому что эту жизнь он уже в семнадцатый раз с девяносто пятого проживает, по кругу на служебном автомобиле каждое утро новый день объезжая. А Харт рассмеяться хотел, в воспаленные нечеловеческие глаза его глядя – он, наконец, в них смотреть научился, для себя все последствия несуществующие на второй план отодвинув – но холодно сказал «мы работаем вместе не так давно, может, попробуешь чуть позже?». И именно это у детектива холодным расчётом называется, а не мысли о сексе без обязательств у Коула в доме пустом на матрасе совсем новом и даже не распакованном, потому что он мечтать любит. Только Мэгги совсем о другом думает, на кофе Раста приглашая, потому что он уставшим, а не больным (она себя в этом до сих пор убедить пытается) выглядит, потому что она про всех любовниц Мартина давно знает и рисунки его старшей дочери в блокнотокнигах розовых ему специально не показывает. Харт ведь ничерта не знает, смс-ки от легкомысленных молодок по вечерам получая, а Мэгги Коулу звонит по ночам – Мартина до дрожи в коленях раздражает тот факт, что телефон Растина всегда занят, когда тот его номер среди ночи в гостиной по памяти набирает. Он говорит жене, что в спальне душно и дышать совсем нечем, что спина болит и матрас неудобный, что она все одеяло на себя стянула, что ему банально срочно нужно купить сигарет, и они оба опускают тот факт, что Мартин не курил никогда. А Маргарет всегда его молча отпускает и трубку на телефон ровнее кладет, потому что знает, зачем в их книгах названия всех звёзд красным маркером жирно выделены. Харт знает, что Раст по ночам никогда не спит, не потому что среди стен, фотографиями мертвых детей завешенных, спать невозможно, и от этого ему становится жутко. Он думает, что, наверное, тоже должен был купить цветы или хотя бы выпить – то пиво с дурацким названием «Одинокая звезда», он запомнил, потому что так любимый фильм Мэгги называется, но внезапно, наконец, начинает понимать эту дрянную теорию пяти всадников, и решает, что Коулу уже хватит. Марти говорит ему, что он – Мартин Харт – единственный человек в этом мире, который его терпит, и Раст впервые соглашается с тем, что этот мир существует, потому что единственное, что в его жизни никогда больше не повторится – Мартин Харт с его дешевыми наушниками и бесконечными любовницами, имен которых он не помнит. Он просит рассказать Коула одну из тех выдуманных историй про звёзды на Аляске, уточняя, что Аляска, значит большая земля. Аляска – штат в Северной Америке, перебивает Раст, давая тому понять, что про такты он уже давно не помнит.