The Sense Of Me

Она стоит на обрыве. После того, как сострадание к человечеству и общее миролюбие убило последние капли эгоизма в ее душе, пресекая все мысли о том, как она могла бы быть счастлива вместе с Хлоей, ее пальцы мертвой хваткой цепляются за фотографию, с которой, будто вечность назад, все и началось. На ее лице мелькает печальная улыбка. Она помнит все-все, и отчаянно жалеет о содеянном. Помнит, как щелкнул затвор старой камеры, как трепет крыльев голубой бабочки – хризалиды – отдавался в ушах, будто колокол, давя на виски, а постепенное осознание того, что она не имеет больше никакого права врываться в чужие судьбы – в особенности, в судьбу той, кого… кажется, любила больше собственной жизни, - разрывало остатки человечности, приковывая к полу. Она помнит, как опустилась вниз по кабинке, как ощутила затылком шершавую поверхность, а пальцы опустились на холодную кафельную плитку. Она помнит, как закрыла глаза, которые начало печь, как губы начали подрагивать, а закричать не могла. Не имела права. Она больше не имела права что-либо решать за других. В какой-то момент она посчитала себя лучше всех, выше всех. Эгоистичней всех. В какой-то момент гордыня за приобретенные способности нахлынула на нее так сильно, застлав все оставшиеся человеческие чувства, - как сострадание к другим, - что уже мыслей о чем-то великом и вечном не осталось. Остались только она, Максин Колфилд, и Хлоя Прайс. Лишь двое во всей вселенной. Шум прибоя ласкает уши, а ветер ласково проходится по коже, отчаянно делая из хорошей укладки макаронную фабрику. Она до сих пор помнит, как сжалась в комочек, стоило только заслышать нервный голос Хлои, что пыталась воззвать к спятившему окончательно Нейтану и пригрозить полицией. Он достал пистолет. Макс сидела и не имела права пошевелиться. Хлоя упиралась в стену, пытаясь побороться за право жизни в этом отвратительном, эгоистичном мире, но Прескотт был безумнее. Он нажимает на курок. Макс до сих пор просыпается по ночам, слыша его перманентно где-то в глубине своей души, отчего сердце дико бьется, отдавая болью и растекаясь отчаянием по всему телу. Макс глубоко вздыхает, отчего золотой медальон подрагивает на груди. Мысль о сокровенном содержимом заставляет дрогнуть и коснуться пальцем украшения. Они сохранились. Фотографии. Все то, что она фотографировала, что успевала углядеть нужного и не очень. Все то, что хотелось помнить чуточку дольше, чем возможно, - ее рассыпанные по подушке голубые волосы, что у корней просвечивали натуральным русым оттенком, ее татуировки и кофта, что сползла во время сна. Все это, - что она прятала по карманам, думая, что когда-нибудь заставит посмеяться над неудачными кадрами, осталось с ней, дробя и без того расколотую на две половины душу на более мелкие осколки. Она их рассматривала ежедневно. Запирала дверь на замок, вдыхала последний раз глоток свежего воздуха, уже заранее ощущая такой странный и ностальгический трепет, и разбрасывала их по полу, заклеивала ими стену. Их было не так много, но впервые местный принтер ее порадовал настолько, что двести с лишним сонных мордашек Хлои Прайс на нее несмотрели ежедневно. Ее пальцы дрогнули на медальоне. Она помнит, как долго и много кололась различными булавками и иголками, украшая безликую, пустую стену, тем, за что ее Хлоя наверняка бы убила и кинула бы в кислоту, предварительно разрубив на кусочки, - для большей эффективности. Больше не было тех старых фотографий «ни о чем». Она безжалостно и мстительно срывала их со стены у кровати, игралась со спичками, бесповоротно сжигая их, разрывая, кромсая ножницами на кусочки. Она выкинула два мешка макулатуры, прежде чем заняться копированием таких нужных, жизненно необходимых фотографий. И только после того, как копии были увешены всюду, где только можно было, она рискнула разрезать оригинал. Не напополам. А маленьким овалом – как раз по размеру для нового медальона, что подарили мама с папой незадолго до приезда в Аркадию Бэй. С тех пор, фотография Хлои всегда с ней. Всегда. Лишь фотография. Ее рука скользит вниз по телу, сжимая складки развевающегося черного платья так сильно, как она могла себе это позволить. С тех самых пор она носила лишь черное. Пусть похороны давно прошли, и все вернулись к привычному ритму жизни, разодевшись по последним пискам моды, пестрили в глазах, - Максин осталась преданной и верной возлюбившемуся черному цвету. Она сжигала цветные вещи – ранее такие любимые и обыденные – в железном баке у «Двух Китов», даря «безответственным поступком», как сетовала Джойс, немного тепла местным бездомным. Она уходила, перебирая в голове, что принесет в следующий раз на сожжение, а в спину ей неслись благодарности добрых людей, заставляющие ноги останавливаться, а губы подрагивать в нервной улыбке. - Это не мне спасибо, а ей… - и пусть бездомные и голодающие не знали, о ком она вела речь, но она-то, Максин, знала, что все благодарности должны были сыпаться на Хлою. Которой больше нет. Она чувствует, как белеют костяшки пальцев, а в уголках глаз предательски печет. Она помнит, как все вместе шли на эти похороны. На кладбище. Помнит, как убивалась Джойс, по пути сгибаясь пополам от непрекращающихся рыданий и просьб о том, чтобы это все оказалось сном и неправдой. Помнит, как Дэвид, не в силах что-либо сказать, утешить, молча поджимал губы и просил ее встать, вел дальше на ослабевших ногах. Им обоим казалось, что Макс после пяти лет разлуки, едва ли помнит Хлою такой, какой она была ранее, едва ли ее узнала бы в нынешнем облике. Но они ошибались. Максин помнила все. Она помнила все те безумства, что заставляла творить ее сумасбродная Хлоя, все ее выходки и проделки, гадости Фрэнку и тому же Дэвиду, все те новые ругательства, адресованные «мудотчиму» и «ублюдку Нэйтану». Макс никогда не ругалась раньше, но теперь, стоило банке пролететь мимо рук или чему-нибудь выскользнуть и разбиться, как пусть и не вслух, но мысленно она становилась на пару мгновений маленькой Прайс и ругалась так, как Джойс бы никогда бы и не подумала на приличную девочку. Улыбка вновь касается ее губ. Но меж тем, она хмурится, а соленая дорожка скатывается по щеке. Первый комок обиды и горечи сдавливает горло, не давая свободно вздохнуть. Ее искусанные в кровь губы горели, и она ничем не могла заглушить эту приятную и щемящую боль. Они целовались всего дважды, но все эти разы Макс чувствовала, как земля медленно, но верно уходила у нее из-под ног, а окружающий мир стирался в небытие. Оставались лишь они одни, и ничего более. Впервые она целовалась с кем-то, кроме плюшевого мишки ночью под одеялом. Впервые ощущала не щекочущие ворсинки игрушки, а настоящие теплые губы, что сначала были растянуты в простой усмешке, подогревая интерес, раззадоривая проказницу в душе Макс, а потом и слабо дрогнули, боясь ответить на поцелуй, на который Максин все же решилась. Быть может, Хлоя и сделала вид, что отшутилась, но они обе в тот момент поняли, что Макс перешагнула дозволенную черту и «как раньше» уже не будет. Уже просто не получится. Они обе поджимали губы, смотря друг другу в глаза. Они обе вспоминали. Вот и сейчас, чувствуя вторую соленую дорожку у себя на щеке, она инстинктивно сжала губы в нитку, ощущая на губах горечь и отчаяние второго, последнего поцелуя. Все те кошмары, что накинулись на нее по пути к маяку, упорно доказывали ей, что Хлоя в ее жизни - ничто. Упорно подводили к осознанию того, что не будь ее в жизни Макс, то все было бы абсолютно проще, никто бы не умер. Весь мир вдруг в одночасье решил, что Хлоя – венец судьбы Аркадии Бэй, дарящий лишь смерть всем и вся, что ее задача - разрушить все то, что построено на костях и алчности грешного мира, стереть с лица земли злость и обиды, коррупцию и ненависть. Но это не так. Ее грудная клетка вздымается чаще, а маленькие плечи дрожат. Она жмурится, ощущая на ресницах влагу, сжимает кулаки до белых костяшек, но продолжает смотреть на Аркадию Бэй. Такую прекрасную и вновь постепенно отстраивающуюся, - такую гнилую и изживающую всех и вся, уродливую и лживую. Все упрямо твердило и подводило к тому моменту, когда перед выбором должна была поставить ее сама Хлоя, одним своим взглядом показывая, что даже двух вариантов у нее нет. Показывая и доказывая ей, что она должна поступить «по совести», - так, как Макс ни за что бы не поступила, осознав всю тяжесть и искренность тех чувств, что во время огромного урагана и бушующего дождя, шторма, полыхали огромным пожаром, сжигая ее изнутри. Она закусывает нижнюю губу, прерывисто вздыхая. И тогда наступила секунда второго поцелуя. Настолько осознанного, настолько желанного и отчаянного, что колени подгибались не из страха близящейся смерти, а от осознания того, что он – последний в их жизни, что больше такого не повторится. Она дрожала, вжимаясь пальцами в овальное лицо Хлои, впитывая и печатая навеки у себя в памяти то, какими милыми глазами она обладала, какими скулами и высоким лбом должна была гордиться. Ее губы то инертно сжимались, когда их глаза встречались, то вновь расслаблялись, когда взгляд опускался ниже. Она дрожала вся, как осенний лист, - ее знобило и лихорадило, у нее был жар. И в то же время ураган и прочие невзгоды уносились вдаль, оставляя место только истинным чувствам, время которых заканчивалось на этом поцелуе. Ей хотелось еще, больше. Все больше и больше впиваться в них, иногда покусывать, углублять, как это обычно бывает у взрослых или напыщенной Виктории, - ей хотелось и дальше продолжать абстрагироваться от мира, отдаляться от него вместе с Хлоей… …но они обе понимали, что этот момент не вечен. Что-то судорожно сдавливает ей горло. Макс закидывает голову назад, понимая, что не может вздохнуть, а ноги начинают дрожать. Голова идет кругом. Она силком заставляет ее вернуться назад, отходя все дальше и дальше, когда Макс хочет подойти только ближе. Она разрывает все нити чувств и такой безжалостной судьбы, отворачиваясь и не смотря на прощание на нее. Она вызывает бурю эмоций, становясь такой безэмоциональной. Равнодушной. Скептичной. Отрешенной. Становясь мертвой. Макс мотает головой, отчаянно пытаясь избавиться от всех воспоминаний и мыслей, пытаясь перестать кусать губы, которых никогда уже не коснется она, - та, что больше всего ей сейчас необходима и с чьей могилы она вновь вернулась туда, где все началось и одновременно закончилось. Она пошатнулась на ногах, сделав шаг вперед и тут же распахнув глаза. Быть может, не зря все это произошло именно сейчас? Быть может, жизнь вела ее именно к этому моменту – к осознанию того, что как бы сильна она ни была, сильнее она лишь тогда, когда рядом есть эта бесшабашная и безумная, своевольная Хлоя Прайс? В какой-то момент дышать стало легче, но вновь кислород был перекрыт комком обиды. Почему вдруг судьба так решила, что жизни достойны все, кроме нее? Почему такие ублюдки, как Джефферсон или Нейтан должны быть живы, отсиживаться в тюрьме? Почему они должны существовать взаперти, есть, спать, вдыхать этот воздух, который Хлоя так отчаянно хватала губами в их последний поцелуй? В глазах плывет, а Аркадия Бэй – такая четкая и неприступная секунду назад – сейчас расплывалась яркими пятнами. В легких появилось слишком много кислорода, и Макс делает еще один шаг навстречу неизбежному, задаваясь лишь одним вопросом – «Почему?» Почему даже после стольких событий, стольких измерений все они, пусть и незнающие о параллельных вселенных, должны иметь возможность и даже откровенное желание вернуться к нормальной жизни, будто бы ни в чем не бывало?! Почему лишь она одна, Максин Колфилд, должна помнить, перманентно помнить, вздрагивая на кровати от любого шороха, просыпаться в холодном поту от осознания собственной никчемности и неправильности всех тех выборов, которые она сделала лишь за неделю? Второй шаг навстречу неизбежности. Ветер бьет по щекам сильнее, а сзади будто ощущается чья-то невидимая рука, что лишь подталкивает к наконец-то-таки правильному выбору. Почему все они должны ей лживо улыбаться, продолжая плести под Аркадией Бэй паучьи сети, из которых никто никогда не выберется? Почему для них смерть одного человека, который был не особо богат и знаменит, - лишь первая полоса в газете на несчастные три дня, пара строк?! Тошнота подкатывает все сильнее. Макс сгибается пополам, пальцами ероша волосы, сдавливая виски и смотря в зеленую траву, что в шаге кончалась бесконечным обрывом. Почему теперь, пройдя весь тот ужас и страх, о котором мирные жители даже и не знают, она должна остаться одна наедине со своими мыслями и бесчисленными фотографиями, отражающими лишь упущенные возможности, лишь параллельные вселенные, где она была так счастлива?! Где. Была. Вместе. С ней. Она хочет опуститься на колени, но осознание того, что сохрани она сама себя сейчас, то уже никогда жизнь не предоставит такой слабости, как… … попытка вновь вернуться в объятия Хлои Прайс. Она не может дышать, в глазах темнеет, а руки, что до этого сжимали короткие волосы, расслабляются. Макс делает еще один шаг, пошатываясь и смотря на все такую же омерзительную в своей красоте Аркадию Бэй, - ту, что лишила ее всяческой поддержки и сейчас дарит лишь отчаянный выбор из одного варианта. Как и Хлоя когда-то давно. Ее лицо посещает ухмылка. И пусть Хлоя не помнит второго поцелуя, пусть не помнит и о том, как из-за нее город чуть не постигла страшная участь в виде смерча, пусть она не помнит того, как Макс чуть не решилась из-за нее одной убить десятки тысяч жителей, но та не позволила. Пусть она ее даже и не помнит спустя пять лет разлуки. Пусть. Зато впервые Макс сможет со свободной душой, отрешенной от тела, оказаться там, где хотела оказаться все эти дни. Она расскажет и удивит ее вновь, вновь вернет все те воспоминания, что стерлись вселенной из голубой головы, вернет и те чувства, что родили те пухлые губы, которые Макс обязательно сомнет в своих. И не будет больше тщеславия, коррупции, меркантильности и заносчивости. Будет лишь откровенная чистота, отдача всей себя и взаимность., лишь чистота и любовь, которая прогнившая насквозь Аркадия Бэй вряд ли уже когда-нибудь узнает. И пусть. Теперь, когда нога соскальзывает с обрыва, а худощавая фигурка в черном платье срывается вниз, заставляя дрогнуть каких-то прохожих, ее это не волнует. Совсем.