Память вампира

Отовсюду раздаются стоны. Создается ощущение, что это не просто звуки, исходящие из глубин дома, на пороге которого она стоит. Сам дом и есть один большой стон. Из каждой стены исходят крики и мольбы о помощи, но вокруг нет ни одной живой души способной помочь. Нет никого, кроме Ведьмы, выжившей при Жатве и ставшей самой уважаемой Колдуньей Нового Орлеана. Нет никого, кроме Давины Клер, кто мог бы рискнуть и сделать шаг в неизвестность для того, чтобы спасти тех несчастных, кто оказался в западне. Эти души требуют, чтобы хоть кто-то узнал об их судьбе, и для этого нужно сделать только один шаг. Переступить порог и войти в обитель зла, где со стен стекает кровь невинных. Она может отказаться, но вместо этого идет только вперед, ступая босыми ступнями по мягкому ковру, в котором ноги утопают по щиколотки, и с каждым шагом понимая, что приближается к тому, чего не следует знать. Все комнаты пусты, лишь роскошное оформление интерьера заставляет думать, что здесь был тот, кто старался сделать это место настоящим домом и мечтал о семье. Иллюзия не исчезает даже когда Ведьма, наконец, приближается к своей главной цели. К тяжелому занавесу, закрывающему от взгляда место, откуда веет могильным холодом. Хочется бежать без оглядки, зная, что там её ждет только тьма. Вместо этого Давина отрезала все пути назад и отодвинула завесу, чтобы заглянуть внутрь комнаты, из которой слышались не крики жертв молящих о пощаде, а веселый смех и голоса. Услышав один из них в жилах ведьмы закипела ненависть. И она, уже не сомневаясь в правильности своего решения, сделала шаг в неизвестность. Комната была великолепной. Она, как и весь дом, была обставлена со вкусом, и в каждом предмете чувствовалось, что его подбирали с особым трепетом, желая создать иллюзию семейного гнездышка. Вот только у Ведьмы не было времени насладиться интерьерам. Её взгляд был прикован к двум мужским фигурам, сидящим друг напротив друга. Один из них как раз усадил на свои колени очаровательную девушку в крестьянской одежде. Одной рукой он медленно задирал вверх юбку девушки и, даже не видя что именно он делает, по женским стонам можно было определить, что его пальцы находились в том месте, куда ни одна порядочная женщина не позволит проникнуть мужчине, не являющимся её мужем. Второй рукой мужчина уже успел обнажить одну грудь девушки, положившую голову на его плечо. Он теребил её сосок, оттягивая и сминая в своих изящных пальцах. В одно мгновение он нагнул голову и несколько секунд ласкал грудь губами, чем вызвал тихий смех наблюдающего за всеми этими действиями Никлауса. — Хочешь вспомнить детство и отпить молочка из груди? Слова Клауса звучат пошло и вроде как оскорбительно, но никто из присутствующих не обратил на это внимание. Женщина мельком посмотрела на Клауса и сменила позу, закинув одну ногу на низкий кофейный столик и задрав юбку до живота, открыла взгляду Клауса все свои прелести, в которых двигались три пальца мужчины. Кажется, она чувствовала себя самой желанной и неповторимой, но Никлаус лишь хмыкнул и, встав из кресла, обошел вокруг дивана, на котором сидел его собеседник, и через его плечо наклоняется к шее девушки, лаская её языком. — Горло или бокал? — Голос вампира звучит обволакивающе мягко и Давина чувствует, что и сама готова поддаться на эту обманчивую учтивость. К счастью, никто не обращает на нее внимание. Оба мужчины полностью погружены в свои дела. — Думаю, что сегодня бокал. — Сидящий в кресле мужчина уступил место Никлаусу, и тот не отрываясь от шеи девушки, продолжил ласкать ее грудь вместо друга, который устроился между её ног и принялся вылизывать щель, в которой еще недавно орудовали его пальцы. — Тебе хорошо? Хочешь сделать так, чтобы и нам было хорошо? — Клаус на мгновение оторвался от шеи девушки после того, как несколько минут в комнате не было слышно ни звука, кроме полных наслаждения стонов. — Да… — Девушка уже не была способна трезво мыслить или говорить. Она утопала в волнах счастья и, кажется, не чувствовала как на её шее сомкнулись клыки вампира. Она не пришла в себя даже тогда, когда второй вампир начал медленно целовать её бедро, подбираясь все ближе к бедренной артерии. Крик загнанной в ловушку жертвы раздался только тогда, когда было слишком поздно сопротивляться или бежать. Вампиры с двух сторон добрались до её крови и теперь наслаждались её вкусом. Если Клаус пил так чтобы не уронить ни капли, то его друг скорее насмехался над жертвой, иногда отодвигаясь и наблюдая за тем, как из двух маленьких ранок сочится кровь, медленно стекающая по ноге жертвы. Он позволял себе обмакнуть в её крови пальцы и просунуть между ног девушки, а затем он снова вернулся к своему напитку, продолжая орудовать пальцами в жертве. Еще несколько минут, и все закончилось. Девушка в последний раз застонала, непонятно от боли или наслаждения, и её сердце остановилось. — И зачем весь этот спектакль? — в голосе Клауса звучит явное недовольство, когда он поднялся из кресла. — Ты мог ей просто внушить. — Это было бы скучно. — Собеседник усмехнулся и, достав из кармана белый платочек, вытер губы. — Внушить может каждый идиот, а большее искусство нужно, чтобы жертва отдалась добровольно. — И добровольно позволила себя убить? — За спиной Давины появляется Элайджа, проходящий мимо Ведьмы так, как будто она была пустым местом. — В городе поползли слухи об исчезновении людей. Как думаете, сколько времени потребуется, чтобы они заподозрили вампиров? Зачем ты вообще выпустил его из гроба? — Мне было скучно. — Клаус вроде как равнодушно пожимает плечами, но Давина видит, что ему и самому не по себе. — И Кол тебя развеселил. Слова Элайджи сочатся ядом, а взгляд, брошенный в сторону брата полон презрения, но не это сейчас важно для Давины. Ей хочется бежать как можно дальше и стереть увиденное из своей памяти как жуткий кошмар, которого никогда не было. Она считала монстром Клауса, но сама того не понимая впустила в свое сердце настоящее чудовище. Ведьма позволила манипулировать собой и с трудом верила, что Коул, которого она знала, и Коул, беззастенчиво ласкавший девушку только для того, чтобы испить её крови, один и тот же человек. Этого не могло быть, но все же это являлось жестокой правдой, которой было лучше остаться неизвестной. Давина повернулась, чтобы сбежать, но в этот момент окружающий ее мир начал терять краски и разлетаться на осколки, как будто существовал в хрустальном бокале, упавшем на пол. — Все еще считаешь, что моего брата стоит воскрешать? Давина очнулась на кладбище с занесенным над Клаусом кинжалом и уже не была уверена, что поступает верно. Память вампиров вечна и не стоит начинать в ней копаться, если ты не готов изменить взглядов и понимать свои ошибки, признавая чужую правоту.