Все будет хорошо.

Гул’кауш снова кинула кости в блюдо с чуть подсохшей кровью и затянула про себя заклинание. Но опять не увидела ничего, кроме кровавого тумана. Ничего. Пусто. Норт снова и снова проводил точильным камнем по лезвию любимого фальшиона. Этот звук успокаивал, приносил умиротворение. Снова и снова. Она расслабилась, позволяя себе дышать в унисон с этим звуком. Но стоило ей приблизиться к такому желанному сейчас состоянию транса, как боль разлилась по пояснице, по низу живота, прокатилась волной и стихла. Она тихо произнесла: - Норт, схватки. Мужчина бросил на нее взгляд, в котором смешались радость и беспокойство: - Чем я могу помочь? Что мне сделать? - Поставь воду на огонь, принеси чистые тряпки, запаси холодную воду и дай мне чистый кинжал. Прежде чем уйти за необходимым, он упрямо бросил: - И все равно тебе стоило позволить мне отвести тебя к моей родне. Они не предали бы. И никому не сказали бы о нас. - Стоит человеку попасть в руки моим сестрам, и они узнают все, что захотят. Оставь родню в покое. Тебе стоит уйти ко входу и охранять меня. - Да. Постарайся не кричать. Она гордо выпрямилась, насколько позволяла боль и тяжесть бремени: - Я ведьма! И вполне в состоянии разрешиться, не проронив и звука. Я не какая-то человеческая девчонка, начинающая хныкать по малейшему поводу. Мужчина улыбнулся, выходя из комнаты. Когда он устроил все необходимое в непосредственной близости от нее, он в неизвестно какой раз уточнил: - Тебе точно не нужна моя помощь? Как ты это все… сама? - Защита важнее. С этим я справлюсь. - Хорошо, – он осторожно погладил ее живот и поцеловал ее в лоб. - Ни одна хатран не пройдет мимо меня сегодня. Обещаю. Их гнали не только ведьмы, оскорбленные ее предательством, но и хатран, жаждущие крови берсерка-отступника. Ведьма глухо хохотнула, с нежностью прошептав: - Отступник. Предатель. - Защитник. Роди мне сына. – Он ушел, проигнорировав брошенное ему в спину: - Дочь. Будешь папашей ведьмы. Давний, шутливый спор. Она действительно ни разу не закричала. Теперь, тяжело дыша, она обмывала вяло машущий ручками и ножками окровавленный комочек. Ее ноги дрожали, руки плохо слушались. Но сейчас надо было обмыть младенца и саму себя. Мальчик. Норт получил своего сына. Ее сына. Их. Ей было все равно, кто именно у нее будет. Но теперь, глядя на это создание, она понимала, что не хотела никого, кроме него. Почти человеческая нежность сжимала сердце. И, подобно человеческой женщине, она должна тихо дрожать с ребенком на руках в темной каморке, пока отец не вернется. Но Норт не заставил себя ждать. Слишком велико было желание видеть ребенка. В крови человеческих колдуний, которых он поклялся когда-то слушаться и защищать. В крови тех, кого предал ради нее. Зажимающий открытую рану на боку, со струйкой собственной крови, стекавшей по волосам и по виску. На дне глаз затаилась боль. Но он улыбался с радостью, слыша возмущенные крики младенца. Мужчина положил оружие на постель, где только что его жена разрешилась от бремени. С трепетом, свойственным крупным мужчинам, осторожно протянул палец и дотронулся до щечки ребенка. Слегка осипшим голосом уточнил: - Кто? - Сын. Ты добился своего. - Сын… - Она едва не рассмеялась, увидев рассеянно-счастливое выражение на лице, но позволила себе только тонкую улыбку. Протянув ему сверток, она подбодрила: - Возьми. - Я? Он кажется таким маленьким. Я боюсь раздавить его. - Он наш сын, и крепче, чем кажется. Выдержки Норта хватило не более, чем на несколько секунд, и он тут же положил сверток на постель. Он чувствовал странное смущение и страх оттого, что воочию видел, какое беспомощное существо от него теперь зависит. И ему хотелось разглядеть его поближе. Мужчина осторожно развернул пеленки, рассматривая сына. Гул’Кауш сидела рядом, расслабленно опираясь на него и тоже глядя на мальчика. Она тихо, сквозь усталый зевок произнесла: - У него твои глаза. - И твоя кожа. - Ну, нет. Я темно-синяя. А он – какой-то дымчато-серый… или синий… Как ночные сумерки, вот. - Ну, среди моей родни точно нет никого с серой или синей кожей! Они тихо рассмеялись. Норт подхватил малыша подмышки, поднимая повыше и глядя в такие же, как у него, сине-зеленые глаза. Малыш гневно агукнул и слабо шлепнул ладошкой по носу отца, чем вызвал приступ веселья: - Дерется! Мой сын! Едва вылез из утробы, и уже дерется. - Твой, твой… положи его, и дай ему поспать. И мне. Норт с удивлением разглядывал сына и жену, свыкаясь с мыслью о том, что в его жизни появился маленький и хрупкий человечек. В глубине души он надеялся, что человеческое будет преобладать в мальчике над ведьмовским. Гул’Кауш, лежавшая лицом к нему, неожиданно раскрыла глаза, встретившись с ним взглядами. Ночная тишина была мягкой, уютной. Почти домашней. Она спросила шепотом: - Ты выбрал имя сыну? - Да. Ганнаев. Ганн. Так звали моего побратима. А ты? - Я помню сны. Каждый сон. И твои сны, которые он мне показывал. Он будет сильным. Я знаю, мне сказали духи. Ганнаев – хорошее имя. Ганнаев, Ганн-из-грез. - Грез? Мужчина должен быть воином, а не грезить наяву, как девица. - О, грезы - одно из самых сильных оружий ведьмы. Так ты пришел ко мне. Я вела тебя твоими грезами. Не беспокойся о его силе. Наш сын будет силен. Все будет хорошо. Он повторил, как эхо: - Хорошо... Они снова разглядывали сына, отчаянно рисуя картины будущего, где все хорошо. После трех часов споров она даже поддалась и согласилась через несколько лет отвезти мальчика к пресловутой родне Норта - познакомиться. Но сначала они уедут. Далеко отсюда, за моря! Через полмесяца сбылись те сны, что ей посылал сын, когда находился в утробе. Снова, как и в тех снах, все повторилось. Через полмесяца она потеряла мужа, сына и была сослана в Скайн, обреченная вечно помнить о случившемся. Вечно помнить вкус плоти Норта, вечно помнить, как скрипели его кости на зубах, как тошнило его кровью, как омерзительно сладко пахло распотрошенное тело мужа, которое ее заставили сожрать до последнего кусочка. Обреченная никогда не спать, чтобы ни единой грезой не приблизиться к сыну. Не знать и не видеть – выжил ли он, стал ли сильным ведьмаком, стал ли таким красивым, как был Норт, помнит ли их, ненавидит ли. Постоянно метаться по затопленному городу, плача о потере, плача о любви и слабости своей. И надеясь, не смотря ни на что, глупо надеясь, что у полумесячного младенца был шанс выжить в пустошах Рашемена.