Душа из нефти

Я аккуратно защелкнул наручники за его спиной и положил ключ на комод. Потом отошел на два метра и осмотрел его с головы до ног. Если бы хоть один человек в мире мог почувствовать то, что чувствовал в этот момент я, он, окрыленный наивысшим моментом просветления, экстаза, любви, захотел бы умереть уже в следующий момент, зная, что в его жизни больше никогда не будет ничего прекраснее этого чувства. Я жил в этой сладкой агонии уже двадцать лет. Иногда так случается, мир пестрит историями на любой вкус, многие найдут на своей ладони красную линию, которая прожигает им плоть до костей. Моей стала любовь к моему брату. Моему прекрасному, совершенному, собственному брату. С тех пор, как не стало родителей, и мы остались вдвоем, уже никто в этом мире не мог разделить меня и его. Он стал всецело принадлежать мне, стал моей собственностью, моим сокровищем, моим откровением. Полностью мне подвластным. Не это ли та сбывшаяся мечта, недостижимое блаженство, за которое ревнивые к этому чувству боги сулят вечные муки в аду? Может быть. Он был высоким и худым, длинные сильные очертания его тела всегда привлекали взгляды посторонних людей, которые из-за своего наивного невежества не ведали, что творили, просто смотря на него. Черные растрепанные волосы, падающие на лицо, бледные тонкие губы, прямой нос, миндалевидные глаза, совершенная белая кожа. Если обвести черным контур его глаза и выбелить краской лицо, я бы смог продать его в качестве живой фарфоровой куклы, если бы только захотел. Если бы я мог, я бы посадил его на трон в высоком замке без дверей, заколдовал в самом прекрасном моменте его существования и оставил так навечно. Как часто из-за таких желаний моя собственная душа казалась мне наполненным черной нефтью сосудом, как часто содержимое этого сосуда горело и тлело?.. И каким слабым он был сейчас передо мной. Мешковатая серая футболка висела на нем просторным полотном, оголяя ключицы и одно плечо, мягкие домашние штаны были закатаны до колен. Голова и взгляд были опущены, я не видел из-за челки, о чем он думал. У меня опять получилось подловить его в тот самый момент, когда он был уставшим и уязвимым, и не имел желания сопротивляться мне. Мой совершенный старший брат, на которого свалилось столько проблем, от родительских счетов до моего воспитания, в какой-то момент сломался, а я был рядом, чтобы подставить руки и поймать его, забирая себе полностью. Иногда мне становится страшно от мысли, что я мог не успеть, и тогда он достался бы кому-то другому. Но сейчас все в порядке, он мой. Я подошел к нему и осторожно обнял, скользя ладонями по его телу, очертания которого возникали под моими руками и вновь терялись под тканью футболки. И он был таким весь: без прикосновения к нему не понять суть, без поцелуя не узнать, что он такое. Мое чувство к нему — это осязательная тишина. Я обнял его за ребра, поглаживая кончиками пальцев лопатки, и отвел носом пряди с его шеи, приближаясь к ней губами. Он в ответ съежился, пытаясь уйти от щекотного прикосновения. Но мои прикосновения — это не то, от чего он мог уйти в принципе, все его попытки всегда были тщетными. Он должен был это помнить и знать. И я в который раз мягко прижался губами к его коже, вдыхая ее теплый аромат, вызывающий во мне благоговейный трепет. Я обнял его крепче, обхватив за спину и прижимая к себе, как будто не видел его долгие дни. Его тело было теплым и хрупким в моих руках, и я чувствовал это так остро, что было больно. Обхватив ладонями его лицо, я поцеловал его, раскрывая языком губы. Сладкий, нежный, мой. Он откинул голову назад, его глаза были закрыты, он не сопротивлялся мне, позволяя все. Моя голова кружилась от вседозволенности. На нее так просто подсесть. Мне позволяют все, что я хочу, больше и больше, и во мне просыпается злой, звериный голод, который невозможно утолить. Парадоксально, но это так. До тех пор, пока я не выпью чашу до дна, и пока все вокруг не высохнет и не помертвеет, лишившись жизни. Может быть тогда я, наконец, пойму, что натворил, но не сейчас. Не в этот момент, когда влага его рта так сладка на вкус, а тело полностью подчинено моей воле. Я резко отстранился от него, отступив на шаг, и он почти оступился, но продолжил стоять ровно, оставшись отстраненно-спокойным, с чуть участившимся дыханием. Схватив за подбородок, я еще раз глубоко поцеловал его, прикусив нижнюю губу. Почти до крови. Я вновь отшатнулся, зажмуриваясь, и не понимая этого, каждый раз упуская из виду, в какой момент желание боготворить превращается в желание разорвать на части. Возможно тогда, когда голод оказывается сильнее любого другого чувства. Или когда приходит понимание того, что, сколько не утоляй его, никогда не утолишь полностью. И что-то черное разливается внутри, поглощая, обтекая маслянистой пленкой. Не вздохнуть. Я нажал рукой на его грудь, толкая к кровати, пока он не наткнулся на край и не упал на нее спиной. Его руки были скованы за спиной, и он упал на наручники, отчего на секунду его лицо скривилось от боли и расслабилось. Он отвернул голову в бок так, что я не видел лица, его грудь опускалась и приподнималась, сквозь ткань футболки проступали напряженные соски. В комнате горел приглушенный тусклый свет от настольной лампы, часть брата скрадывала тень, и от этого все мои чувства казались мне болезненно обострившимися: я слушал, смотрел, впитывал в себя каждое его движение, каждую линию тела. Я был возбужден от мысли, что могу сделать с ним все, что хочу, что он рядом. Я вынул из ящика комода смазку и анальные бусы. Я не планировал ничего заранее, но глядя на брата, понимал, что буду делать в следующий момент, в моем сознании выстраивались четкие образы и картинки, и это было похоже на волшебство. Я опустился на колени перед его ногами, свисавшими с кровати, и положил смазку и бусы рядом с ним. Я бы хотел знать, что происходит в его голове в этот момент, чего он хочет, в самом ли деле он так просто отдает себя в мои руки? Ведь люди сопротивляются, если они в сознании и им что-то не нравится. Если он этого не делает, значит, все в порядке, верно? По крайней мере я так думал. Я провел ладонями по его икрам, поднимаясь вверх, прикоснулся губами к колену. Потом подхватил его ноги под коленями и поднял их вверх, прижимая к его груди. Его тело, лежащее на руках, было неудобно выгнуто, но я не стал ничего менять в его положении. Мне нравилось так. Я наклонился ниже, придерживая его за бедра, и, стянув штаны с ягодиц, широко и долго лизнул между ними, слыша заполошный вздох и чувствуя мгновенную дрожь, пробежавшую по его телу. Я закрыл глаза, начав вылизывать сжатые мышцы сфинктера и кожу вокруг них, проходя языком по каждой складке, щекоча кончиком и лаская всей поверхностью. Я ничего не видел, но мог ощущать: запах чистой кожи, ее вкус на языке и редкие сокращения мышц, слышать и ощущать под ладонями то замирающее, то срывающееся шумное дыхание брата, треск наручников и ткани, когда он выгибался и сжимал пальцами простынь. Его тело жило своей завораживающей жизнью, и я наслаждался, зная, что эту жизнь создаю я. Подняв его бедра еще выше, я раскрыл его полностью и погрузил язык вглубь его тела, зарываясь носом и лицом между его ягодиц и вытягивая из него сокровенный вскрик и судорогу удовольствия, пробежавшую по нервам и подбросившую его тело вверх. Он дернул ногами и попытался вырваться из моей хватки, но я сжал его бедра сильнее и начал быстро, грязно трахать его вход языком, проталкиваясь в него, заполняя, и его ноги расслабились со слабой дрожью, а тело двинулось навстречу сладкому удовольствию, которое я давал ему. Он никогда не умел сопротивляться этому. Мой слабый, беспомощный перед наслаждением братик. Я забрался на кровать коленями, укладывая на них бедра брата, и его тело выгнулось еще больше, а скованные запястья оказались лежащими на кровати между моими ногами. Я поднял его штаны выше к коленям, и теперь мог видеть его возбуждение: член был твердым и прижимался ко впалому животу. Задрав его футболку выше, я огладил напряженные мышцы живота, задев обнаженную головку, и ощутил, как сладко дрогнули разведенные в стороны ноги. Я выдавил смазку на пальцы и протолкнул один внутрь его задницы, смазывая изнутри. Подхватил бусы с крупными шариками одного размера и приставил первое к сомкнутым мышцам, и замер. Брат лежал, тяжело дыша и все так же отвернув голову на бок, глаза закрывали разметавшиеся волосы. Я не знал, нужно ли мне, чтобы он посмотрел на меня в этот момент, или мне нужно было обязательно увидеть его лицо. Но он так и не взглянул, и я нажал бусиной на сфинктер, медленно растягивая его и проталкивая внутрь гладкую сферу. Вводя следом палец, чтобы протолкнуть ее еще глубже и ощущая, как с силой сжимаются вокруг пальца мышцы, и как брат выгибается всем телом, запрокидывая голову назад и крепко жмурясь. Вынув палец, я понял, что сам забыл, как дышать, и судорожно втянул в себя воздух, пытаясь успокоиться. Брат сжимался и тяжело дышал после каждой бусины, которую я в него проталкивал, на его ключицах выступили и заблестели капли пота. Лежащий на животе член сочился смазкой, а мышцы под ним напрягались и подрагивали. Сведенные к переносице брови, влажно блестящие приоткрытые губы… Он был прекрасен в своем наслаждении, такой открытый и покорный мне. Очередную бусину мне пришлось проталкивать с небольшим усилием, и я долго гладил и растягивал его изнутри двумя пальцами, под разными углами давя на бусины, проталкивая их глубже в живот брата, пока он не сжался до судороги в ногах и тихо беспомощно заскулил на высокой ноте. Его член дернулся, выбросив белую каплю, и я остановился, успокаивающе гладя его по бедрам и икрам, слушая короткие судорожные вздохи. Я опустил его на кровать, толкая вверх на подушки, стянул штаны с ног полностью и вновь развел ноги в стороны, устраиваясь между ними. Обмазав смазкой очередную бусину, я протолкнул ее внутрь и взял в рот одно яичко, чуть оттягивая его и массируя языком. На следующей бусине брат вдавил затылок в подушку и громко застонал, сжимаясь всем телом. Я обхватил губами его член, всасывая головку, и с силой вдавил в его тело последнюю бусину, которой уже не было места в его переполненном животе. Но я хотел, чтобы он принял в себя все бусины, и, не обращая внимания на оттенки боли в его голосе, я протолкнул в него пальцы вместе с бусиной, смещая те, которые в нем уже были, и заполняя его до конца, полностью. Мне в горло ударила струя жидкого семени, тело под моими ладонями содрогнулось, брат громко простонал, кончая. Я выпустил изо рта обмякший член, жарко провел языком по внутренней стороне бедра, поймав соленую каплю, катившуюся из-под согнутого колена, и облизнулся, тяжело дыша. Мне было мало — мало стонов, мало его голоса, мало его беспомощности передо мной. Мне нужно было, чтобы он был полностью моим, полностью покорным мне, переполненным до краев тем, что я ему даю. Я лихорадочно пожирал его глазами, ловя каждую мелкую дрожь, впитывая каждый стон на выдохе. Я задрал его футболку до подбородка, вылизывая его тело от пота и смазки, собирая капли с живота и ребер, лаская языком горошины сосков и кусая их, пока брат не стал заваливаться на бок, пытаясь уйти от жгущих нервы прикосновений. Мне мало. Этому чему-то во мне мало, этой черной массе из голода и жажды обладания. Я поднял его за подмышки, и, подтянув к стене, прислонил к ней спиной, усадив его вертикально, отчего брат закричал и сжался, подтянув колени к груди. В таком положении бусины, и так больно распиравшие внутренности, увеличили свое давление еще больше. Брат с силой кусал губы, кривя лицо и учащенно дыша. Я глубоко поцеловал его, отвлекая от ощущений и отстранился, судорожно вздохнув. Потом слетел с кровати и, вытащив из того же ящика кляп и зажимы для сосков, вернулся к завалившемуся на бок, тяжело дышащему брату. Я взял шарик от кляпа в рот и, наклонившись к его лицу, взял за подбородок, раскрывая его губы. Потом прижался к нему ртом и толкнул языком шарик в его рот, облизав контур растянувшихся губ. Закрепив кляп на его затылке, я нежно провел языком по его щеке и шее, лаская кожу. Мои пальцы в это время гладили и растирали его соски, делая их твердыми и чувствительными. Я щипал их и выкручивал, заставляя брата скулить и корчиться, и не мог остановиться. Я поцеловал каждый сосок и закрепил зажим на одном из них, тут же облизывая кожу вокруг покрасневшего темного ореола. Потом закрепил на втором и опустил его футболку вниз так, что она упала на бедра, полностью закрывая верхнюю часть тела. Брат тяжело дышал, выгнувшись назад, его ноги мелко подрагивали, по подбородку уже протянулась ниточка слюны. Я нежным движением зачесал его челку вверх, обхватывая пальцами его голову и мягко целуя взмокший лоб. Когда брат приоткрыл глаза, его взгляд был пустым и мутным, и я ласково слизнул слезы из уголков глаз. Я жадно смотрел на его мучения, и что-то черное во мне ликовало, в груди сладко и больно ныло, я был почти одержим. Брат низко застонал и попытался перевернуться на живот, но я не дал ему сделать этого, вновь усадив вертикально и прислонив к стене. Я сел сверху на его бедра и прижался к его груди, обнимая за шею и кладя голову на плечо, и замер в таком положении. Я слушал. Чувствовал. Впитывал. Чувствовал себя вампиром, чудовищем, монстром, но не мог это остановить, это было сильнее меня. Брат сидел тихо, периодически болезненно и продолжительно выдыхая с громким мычанием, его тело вздрагивало и сжималось, и тогда мое тело тоже вздрагивало и сжималось от другой, темной и сладкой боли, в которой я тонул, завороженный ее красотой. Я целовал его шею, успокаивающе гладил бицепсы рук, слизывал слюну с подбородка. Когда я вновь задрал его футболку и положил руку на каменный живот, то осторожно надавил на него кончиками пальцев, еле уловимо ощущая ими неровности бусин, наполняющих его живот изнутри. Я огладил ладонями его влажные спину и ребра, в напрасной попытке расслабить, и когда вновь сжал в кулаке его мягкий член, он зашелся дрожью и частыми судорожными всхлипами. Из-за его спины раздался громкий треск ткани: он порвал простынь, которую сжимал в руках. Господи, каким же он был красивым, как же мне было хорошо с ним. Я снял с него кляп и погрузил свой язык в его рот, вылизывая его изнутри, прижимая его лицо к своим губам, глотая его заглушенные стоны. Я оттянул зажимы на его сосках, и мне пришлось сдерживать его, вскинувшегося и попытавшегося сбросить меня с себя. Бесполезно, он лишь делал именно то, что я хотел от него. Я встал на колени и, обхватив его за шею, наклонил к своему паху, прижимая лицом к стоящему члену. Мой разум был как в тумане, и я стал тереться членом о его щеки, тычась концом в сжатые губы, пока те не раскрылись, пуская меня в горячую глубину. Воспользовавшись тем, что я поднялся с его бедер, брат потянулся вверх, подогнув колени под себя и, неуклюже перемещаясь, встал на них, всем телом наклоняясь ко мне и шире открывая рот. Он распахнул залитые слезами глаза, и я увидел его умоляющий взгляд, он судорожно вздохнул и всем ртом насадился на мой член, заставляя меня дернуться и тихо застонать от наслаждения. Он прислонился всем телом к моим ногам, сжимая губы вокруг моего члена и резко двигая головой, и я зажмурился от охватившего меня кайфа, но нет, нет, это не то, чего я хотел, так было не правильно. Я оттолкнул брата от себя, и он упал на спину, подвернув под себя колени, и тут же перекатываясь на бок, утыкаясь лицом в одеяло. Я низко и мучительно застонал, зажмурившись и сжав ладонями виски, темнота во мне бесновалась, не найдя избавления от самой себя, и я зарычал в отчаянном бессилии. Я хотел избавиться от этого чувства мучительного голода и неудовлетворенности. Я хотел разорвать его на куски, выдрать его из себя, я почти сошел с ума. Я заставил брата просунуть ноги в кольцо рук, и, подняв их вверх, бросил его на кровать лицом вниз и задрал его футболку до лопаток. На его пояснице виднелся красноватый отпечаток от наручников, он приподнялся на локтях и попытался подтянуться вверх, но я сжал его ноги за щиколотки и резко наклонился вниз, вылизывая покрасневшую смятую кожу. Потом стянул со стула ремень, и, сложив его пополам, хлестнул по бледным подтянутым ягодицам. И брат закричал, взвиваясь всем телом. Он вскрикивал громко на каждый удар, его вопли резали уши, но я не останавливался, пока не услышал сдавленные рыдания, и пока гул внутри меня не затих наконец, насытившись его болью и криками. Я отбросил ремень в сторону и упал рядом с ним на кровать, тяжело дыша и закрыв лицо руками. Внутри меня сладко, тягуче, медленно, вновь разливалось маслянистое блестящее нечто. Оно бледнело и испарялось куда-то вглубь меня, оставляя после себя ощущение удовлетворения и спокойствия, мне снова было хорошо. Я медленно сполз вниз, прижимаясь поцелуем к дрожащему теплому боку, скользя языком вдоль красных полос на пояснице к покрасневшим ягодицам, успокаивающе гладя ноги и руки брата. Он перестал всхлипывать и приподнял бедра, выгибаясь ими вверх, подставляясь под мои ладони и губы. Продолжая гладить и целовать его, я потянул за колечко между его ягодицами, медленно, но безостановочно вытягивая из него бусины одну за другой. Мышцы ануса вновь сокращались, теперь уже выпуская из себя бусины, пока тело брата не покрылось испариной, и он не содрогнулся весь, сладко и сильно, и с этой судорогой из него вырвался стон, наполненный наслаждением. Вытянув последнюю, я прижался губами к приоткрытому входу, облизнув растянутые стенки изнутри, и перевернул брата на спину. Сняв зажимы, я вновь растер покрасневшие соски, ловя губами болезненный выдох, и лег на кровать, заставляя брата сесть на меня сверху. Я откинулся на подушки, расслабленно выдыхая и принявшись наблюдать за лицом брата из-под ресниц. Оно было покрасневшим и мокрым от слез, он опустил взгляд вниз и закусил губу, но я видел, что его член стоит, а тело подрагивает от желания. Я схватил его за бедра и толкнулся пахом вверх, задевая своим членом его ягодицы, оставляя на них влажный след от смазки. Тогда брат чуть приподнялся на ногах, и, направив по-прежнему скованными руками мой член в себя, плавно опустился на него. Он горячо выдохнул, сжавшись внутри и почти замер, медленно покачиваясь вверх-вниз и упираясь ладонями мне в живот. Футболка сползла с одного плеча, он откинул голову на другое, и я, содрогнувшись всем телом, закрыл глаза, потому что это было слишком. В этот раз он отдал мне слишком много, я был переполнен, и это распирало меня изнутри. Я рывком сел и прижался к его губам, подхватывая его под коленями и усаживая на себя плотнее, мой член еще глубже проник в его тело, и он сладко выдохнул мне в губы, подаваясь навстречу и притираясь ближе. Он повис у меня на руках, в который раз отдавая себя в мою полную и безраздельную власть, и я, вдруг снова понимая то, что он и так всегда был только моим, чувствовал, как моя любовь к нему перестает причинять мне безумную боль и горит ровным светом, согревая изнутри. Я ловил эти мгновения, упивался ими, растворялся в них. Я безостановочно целовал брата, ускоряя толчки в его тело, обхватывая и сжимая ладонью его мокрый твердый член. Он перекинул скованные руки через мою голову, обнимая меня, и теперь задыхался от удовольствия. Я опрокинул его на спину, поднимая ноги вверх, и с силой врезался в его тело, беря быстрый темп, жадно следя за тем, как он выгибается в моих руках, а его голова запрокидывается. Он держал меня за шею, нагибая к себе и целуя. Он был самым лучшим. Мы кончили вместе, и повалились на мокрую кровать, тяжело дыша и зарываясь лицами в друг в друга. Влага на телах остывала и испарялась, превращалась в холодную пленку, и я встал с кровати, уходя в душ. Когда десять минут спустя я стоял в ванной и смотрел в зеркало на точную копию моего брата, смотрящую на меня с лихорадочным больным блеском в глазах, мне вдруг захотелось садануть по стеклу кулаком и разбить его на тысячу осколков. Я почти мог представить, как вместо стекла на меня брызнут черные маслянистые потеки и накроют собой полностью, и я задохнусь в них. Я поднял кулак и почти замахнулся, но тут меня обняли теплые руки, и другое лицо, точно такое же, но с другим выражением: сытым и счастливым, полностью удовлетворенным, посмотрело на меня из зеркала с бесконечной любовью. И я понял, что никогда не смогу его разбить. Ведь мой брат совершенство, я владею им, я привязал его к себе, я беру у него все, что мне нужно, что он только может мне отдать. Он — мое откровение, моя сбывшаяся мечта. И мне плевать на то, что в зеркале все отражается наоборот. Это же зеркало.