keep hands to myself.

Я не могу себя удержать. Чонгук не сразу приводит зрение и мысли в норму. Глаза долго привыкают к темноте, и приходится часто моргать и тереть глаза кулачками, чтобы не показать засохшие на щеках слезы и разглядеть размытые черты лица напротив. — Тебя ведь предупреждали... — Тэхён появляется как бы из ниоткуда и рывком за руку притягивает Чонгука ближе к себе. Тэхён сажает дезориентированного дрожащего паренька на свои колени, лицом к себе, разводя чужие ноги. Чонгуку ножом приказано молчать. Он вздрагивает от боли, сравнимой с укусом летучей мыши или опасного насекомого, чувствуя, как Тэхён кусает его за ухом и сразу зализывает укус. Лишь шипит, чувствуя стекающую к шее горячую кровь, и хочет приложить что-то или обработать рану, но оба его запястья в тэхёновской руке; всё, что ему остается — дергаться от неприятных прикосновений почти незнакомого парня и выгибаться дугой от задевающих откровенно интимное. Если изнасилование неизбежно, стоит расслабиться, но отвлечься не получается никак, ибо привычка смотреть в глаза, дикий огонек во взгляде Тэ вкупе с ужасающим кроваво-карим цветом глаз — всё пугает до дрожи. Линзы, думает Чонгук, на пару секунд останавливая поток сбитых мыслей, но бешеное биение сердца замедлить не удается. — Хорошие мальчики не ходят по улицам поздними вечерами в одиночестве. Особенно такие красивые, как ты, — Тэ шепчет на ушко, и Гук невнятно мычит, пытаясь, но не решаясь что-то сказать: в горле звуки застревают, будто голосовые связки подрезали. — Особенно в таком виде, — Тэ закусывает губу и оттягивает чонгуковскую футболку, разрез которой бесстыдно оголяет острые ключицы — объект обожания Тэхёна. — Я не могу удержаться, когда вижу таких, как ты. — Отпуст-ти, — зуб на зуб не попадает от холода подвального помещения, собственный хриплый голос для Чонгука звучит совсем незнакомо, сомнительно, чуждо. Он заикается, нервы сдают, по щекам градом стекают обжигающие слезы — раньше такого не было. Мертвую тишину прерывает только биение сердца, и редкие всхлипы отбиваются эхом о каменные стены подвала. Самообладание летит в ебеня. Тэхён улыбается уголком рта, показывая идеальные острые клыки, и кладет ледяную ладонь на чужую щеку, стирая слезы, заставляя юношу вздрогнуть. — Ты такой непонятливый... — выдыхает он и проскальзывает рукой под футболку, до предела впивается короткими ногтями в спину, ведя по худому телу; перебирает ребра. — Я думаю, твоя вещица будет нам мешать. Увидев в тэхёновой руке ножницы, Гук пугается не на шутку, но все его протесты Тэхён предотвращает грязным поцелуем. Хочу, чтобы ты принадлежал мне. — Ты знаешь, я люблю играть с такими, как ты, — Тэ прислоняет кончики ножниц к ткани и наспех режет одежду, оставляя парнишку топлес. — На столе огарок свечи. Если в комнате становится темно, ты уходишь живым. Если мы закончим до того, как свеча догорит — ты труп, — Тэ издевательски усмехается, заливается диким маниакальным смехом: слишком жалко выглядит запуганный парень. Загнанный в угол беспомощный, растрепанный мальчишка, который может только мотать головой из стороны в сторону в знак протеста и смаргивать слезы, подступающие к влажным глазам. Прислонившись к шее губами, Тэ слизывает капельку крови и ставит собственнический засос, после обводит его языком, блаженно прикрыв глаза, опускаясь ниже, к ключицам. Он растягивает время, как резину, заставляя Чонгука нервничать. У Чонгука нет права на ошибку и жжется шея; ему холодно, больно, а ещё страшно — хочется верить, и он совсем не знает, как реагировать на руки, расстегивающие ширинку. Он не прекращает противиться до тех пор, пока ножницы не возвращают ему здравый рассудок холодными порезами у шеи. Парень запрокидывает голову, когда остается слишком открытым и обнаженным для чужого, и зажмуривается, тщетно пытаясь свести колени, когда Тэхён растягивает его сразу двумя пальцами. Тэ хмурится, смотрит прямо в глаза, а мрак комнаты с освещением свечи только добавляет его бледной коже и образу в целом таинственности. Будто создавая Тэхёна пересыпали этой чертовой загадочности. Унижение, подчинение, ужас — состояния Чонгука в трех словах. Засохшие слезы на щеках щиплют и стягивают кожу. Чон смотрит в одну точку, не контролируя опять наворачивающиеся слезы, и мечтает, чтобы всё это закончилось. Исход неважен. Ты метаморфический джин с соком, так дай же мне попробовать. Когда в него входят, он изо всех сил старается не расцарапать в кровь плечи и спину Тэхёна, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Тэхён толкается постепенно: сначала наполовину, спустя полминуты — полностью. Воск плавится мучительно медленно. Железная хватка на бедрах причиняет боль сильнее с каждым движением. Металлический вкус собственной крови на чонгуковском языке сводит с ума, Тэхёна же возбуждают темно-красные разводы на его шее и приоткрытых губах. Он тоже приоткрывает губы и нагло улыбается, следя за реакцией Гука на струйку крови из краешка его рта, но после соблазнительным движением языка слизывает ту. В его глазах, налившихся кровью, адская тьма, и она медленно затягивает, гипнотизирует Чонгука. До Гука не сразу доходит, что произошло, когда Тэ сдавленно стонет, сжимая зубы на его ключице. В комнате светло. Тэхён устало улыбается, двигаясь вверх, к шее. Он толкается ещё пару раз, после чего впивается зубами в кожу на шее, парализуя укусом; наслаждается каплями крови и, несмотря на ужас в чонгуковских глазах, высасывает оставшиеся силы. Пока мальчишка не замирает. Пока свет в комнате не гаснет. — У тебя убийственно вкусная кровь, парень. Не позволю, чтобы упала хоть одна капля.