Вся жизнь впереди +41

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Толкин Джон Р.Р. «Сильмариллион»

Основные персонажи:
Ауле (Махал, Наватар), Намо (Мандос, Баннот, Нуруфантур, Нефри)
Пэйринг:
гном/эльфийская дева
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, PWP
Предупреждения:
Смерть основного персонажа, Насилие, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За гномэльфятину!» от Зима.
Описание:
Они встретились посреди Оссирианда, в окружении врагов, но до заката еще есть немного времени...

Посвящение:
Ушедшим рано

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Текст написан для команды JRRT на Фандомную битву 2015.

Огромное спасибо Змею и Kon за редактуру!

И kotishredingera - автору чудесной иллюстрации "Вся жизнь" http://ipic.su/img/img7/fs/Vsyazhizn.1441393474.jpg

Предупреждения: нецензурная лексика, описание трупа.
1 ноября 2015, 17:49
Примечания:
А казак был еще молодой,
Да к тому же совсем холостой...
Ой, дощечка-доска,
Подвела казака:
Не дошел он до дому
Весной.

Народная песня
В этом мире Судри, сын Витри, опасался трех вещей: поверхности, эльфов и женщин. Были еще темные твари, которых он решительно ненавидел, но это совсем другая категория…
Более неудачного стечения обстоятельств, чем сейчас, он даже вообразить не мог: в дальней охотничьей вылазке за неделю пути до первого сторожевого поста Белегоста он столкнулся с орочьей разведкой, уложил троих вместе с их варгами, но сам получил несколько рваных царапин от ятаганов и хороший укус в плечо.
Мерзейший дождик довершил начатое зубами варга, в сырости раны воспалились, началась лихорадка, и доблестный охотник народа кхазад чувствовал себя на редкость говенно. Вдобавок приятели убиенных орков шли за ним по пятам, и опережал он их не больше, чем на ночь, точнее, на день, и то лишь потому, что не останавливался для сна уже два дня…
Так что вылазка не задалась, и встречу с эльфой Судри посчитал очередной шуткой судьбы, за что-то на него исполчившейся.
Эльфа была большеглазая, худющая и злобная, как все они. Ее пол Судри угадал только по встрепанной светлой косе, в которую набился какой-то хлам. Да еще — по визгливому тону ломкого охрипшего голоса, когда она приказала остановиться.
Меч она держала в трясущихся руках самым корявым образом, но дорогу заступила вполне всерьез.
— Дитятко, убери железку, — посоветовал Судри, не желая тратить время на разговоры. — А то запихну рукояткой в жопу и проверну два раза, даже гарду спиливать не стану.
Эльфа сузила недобрые светлые глаза, обвинила с ходу:
— Ты гном!
— Если бы я был не гном, а кто похуже, твои кишки вороны уже б по окрестностям разматывали. Дай пройти!
— Нет, — она отступила на шаг и покрепче ухватилась за свою железку. — Здесь нет дороги, тебе придется искать иной путь.
Судри не хотел вынимать топор, чтобы не тревожить больное плечо. Но поднять руку все-таки пришлось.
— На хуй, деточка, это туда. А я иду кратчайшей дорогой в Белегост.
Эльфа дрогнула, будто что-то хотела сказать, но не решилась. И вообще, видок ее Судри решительно не нравился. Глазыньки нехорошие: сухие, воспаленные, красные. На осунувшейся острой мордочке — полосы грязи и, кажется, крови.
Ах, да, ведь на днях весточка дошла! Прошли нолдор по Дориату, только хрупнуло…
И молодцы нолдор, а этим, сучарам лесным, так и надо! Битва в Пещерах Белегоста не касалась, но где Ногрод, там и другие кхазад в стороне не останутся.
С другой стороны, деяния именно этой эльфы лично Судри в хуй не упирались. Вряд ли она с такими-то корявыми ручонками ногродцев рубила — она же меч еле держит! И плечо болит, аж до жопы простреливает, и связываться с этой отмороженной себе дороже выйдет. Разойтись бы, как тачкам в штреках — кто налево, кто направо — и ладно было б…
Куда это она, кстати, уши-то навострила? Обосравшиеся дориатцы ломанули, по слухам, к побережью, чтоб под топоры кхазад не подвернуться на востоке. А эта, видишь, в Оссирианде.
И тычет в него железкой. Сидела бы уж, не залупалась.
— Тебе помочь чем? — в упор спросил Судри.
Эльфа подозрительно сощурилась, но клинок чуть отвела.
— Почему ты подумал, что мне нужна помощь?
— Тоже мне, загадка эпохи! Во-первых, ты идешь через перевал к тамошним Зеленым, чтоб их перевернуло и шлепнуло. Во-вторых, с перевала идут орки, и только тебя они и ждали. В-третьих, я с ними уже встретился, теперь ранен и без жратвы. И мне пиздец как охота пошарить в твоих пожитках на предмет чего пожрать. Поэтому-то я и спрашиваю, нужна ли тебе помощь.
Эльфа озадачилась. Сдвинула бровки, опустила меч.
— Ты хочешь пошарить в моих пожитках, но спрашиваешь…
— Ну да, — Судри постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — Товарища грабить как-то западло, но если ты не товарищ… Так помочь?
Она вдруг кивнула.
— Помочь… Только у нас… — замялась. — У меня тоже нет ни еды, ни перевязок…
Показалось, или она всхлипнула? Вот навязалась, мать ее ети, истеричка! Только слез ему тут не хватало!
— У вас?
— Я… — она кусала губы. — Это больше не имеет значения.
— Хорошо, — Судри выяснять подробности не стал. — Пойдем, что ли?
За скалой обнаружилось наспех устроенное кострище: котелок на палке, охапка хвороста.
Тучей вились мухи.
— У меня друг, которому надо помочь, — зашептала эльфа горячечно, глядя в нишу, где лежало что-то, источавшее подозрительно знакомый тяжелый запах. — Он спит теперь, не буди…
Судри вздрогнул, пригляделся повнимательнее.
— Э, слушай, с тобой все ладно?
— Со мной? — она недоуменно моргнула. — А что?
— Заговариваешься ты, вот что, — без обиняков бросил Судри. — Друг твой часов пять как помер, и помочь ему можно, разве что камнями завалив.
В нише и точно лежал труп, накрытый одеялом. Тоже остроухий, конечно, и тоже дориатец. С развороченным животом. Настрадался, похоже, он перед смертью знатно: лицо уже разгладилось, но мелкие мушки ползали по изодранным зубами губам, а на ладонях вместе с трупными пятнами проступали следы от ногтей.
Видно, бедолага очень старался не орать…
Блядь, что за хуйня происходит в Оссирианде? Сам на орков нарвался, и вот эти тоже — не из Дориата же раненого сюда волокли.
Судри пробормотал молитву Махалу и завернул одеяло на лицо покойного.
Она сперва за меч схватилась. И смешно, и страшно: вконец девка ебнулась.
Отшвырнул безжалостно, надеясь отрезвить болью, и дрогнул, услыхав скулеж: перестарался, мудило!
Но хоть вскакивать она теперь не спешила. Осталась лежать, в клубок свернулась, обхватив себя руками. И всхлипывала тихонечко.
Разумнее, конечно, было бы сгрести ее за растрепанную косу и тащить вперед, не останавливаясь. Но он слишком устал, девка не в себе, а мертвец будущей ночью пойдет на корм оркам — пусть он и остроухий, но противно даже помыслить, как морготовы суки будут жрать это изуродованное и засиженное мухами тело.
Судри распустил повязку на плече, чтобы сподручнее было таскать камни. И начал.
Эльфа его удивила. Пока он закладывал нишу, успела наладить костерок и приволочь из лужи под ближайшей скалой воды в котелке. По другу не выла, прощаться не лезла и вообще молча шуршала в сторонке.
Истинную причину ее спокойствия Судри осознал только когда закончил с погребением. От пустых и диких глаз эльфы его холодом прошибло. Смотрела она на него — и сквозь него, и бормотала что-то на своем птичьем наречии, хер ее знает, осмысленное или нет.
Судри даже побоялся, не кинется ли снова, но сообразил, что если она видит в нем своего погибшего друга, то руку на него не поднимет.
Ну и что с ней делать? Можно, конечно, опять в ебло треснуть, но один раз уже не помогло…
Судри думал, стараясь не выводить бедолагу из ее безумно-счастливого состояния.
Думал, осторожно поедая хлеб, надо отдать должное остроухим, — довольно питательный.
Думал, запивая хлеб горячей водой из котелка.
Думал и тогда, когда эта блаженно-ебнутая потянула с него рубаху, явно намереваясь промыть и перевязать расхераченное плечо. Противиться все-таки не стал: пусть она трижды эльфа и четырежды ебнутая, но рана требовала перевязки, а сам он дотянуться не мог. Она что-то приговаривала сбивчивым шепотом, кажется, даже не замечая, что вместо гладенькой эльфячьей шкуры трогает шерстистую спину кхузда.
Бережно отодвигала в сторону жесткие тугие косы.
Дула старательно, пока ковырялась в ране и срезала острейшим ножом — Судри сам дал и проследил, чтоб в костре прокалила, — лохмотья изодранной кожи.
Он выл, матерился сквозь зубы — эльфа выпевала что-то свое, ласковое, точно над младенцем. Пальцы у нее оказались удивительно нежными и прохладными. И глаза, оттаявшие, по-прежнему безумные, стали теперь гораздо спокойнее.
По ноющей руке побежала теплая волна: колдовство, наверное, не зря Судри всегда опасался эльфов.
Женщин он тоже опасался, и теперь сумел оценить, почему. Бархатные лапки эльфы повернули его мысли совсем не в ту сторону. Захотелось ухватить тонюсенькое запястье, сдвинуть ладошку с плеча на грудь и… ниже?
Судри уже не мечтал обзавестись женой: слишком много времени он проводил на поверхности, чтобы на него могла благосклонно поглядеть женщина. Кому он нужен, такой шалый? Кому нужно тащить в тихое подгорье всю грязь надземного мира?
Большеглазая эльфийская сучка разбудила давно похороненные чувства, и он проклял минуту встречи с ней. Поднял голову, чтобы рявкнуть, но снова встретился с нежным и совершенно безумным взглядом предельно измученного существа. Чем бы ее успокоить?
Разум подсказал решение и съебался ниже поясного ремня.
Судри осторожно поднял руку и коснулся гладкой щеки. Эльфа с готовностью потерлась о ладонь, только что не замурлыкала. Наклонилась еще ниже — перед носом оказалась длинная шея в распахнутом вороте рубашки, повеяло живым теплом и женским запахом… И, блядь, это было просто охуенно!
Она тяжело дышала, когда он оторвался от нежной кожи — не хватило воздуха. Ее пальцы воровато прошлись по жесткому волосу на груди, прищипнули сосок, соскользнули вниз…
Судри будто раскаленным железом прижгло. Единственной связной мыслью оказалась бившаяся под завязками штанов идея с хера не снимать… И ведь эльфа видит в нем другого!
Мысль почему-то кольнула обидой.
Судри запустил пальцы во встрепанную светлую косу и притянул эльфу к себе на колени. Худенькая, конечно, но под курткой и рубашкой угадывались вполне аппетитные выпуклости, а крепкая задница ловко легла в широкие ладони гномьего мастера.
Губы у нее были вкусные. Железо крови и соль слез растаяли почти сразу, и стало сладко, так сладко, что век бы целовал… Она вцепилась в него накрепко, тонких рук не хватало, чтобы обхватить мужские плечи, но льнула так, будто всю жизнь его-то и ждала.
Провел пальцами по впадинке на хрупкой спине, надавил — эльфа выгнулась, запрокинула голову, и он снова начал целовать длинную шею, облизал мочку острого уха, прикусил — на пробу.
Ворот рубашки у нее не был завязан вовсе. Судри едва с ума не сошел от ладони в косах, прижимающей его голову, но вырвался все-таки, запомнив… Ох, запомнив мягкие груди под щекой!
Говорить не хотел, ни хуя не хотел, кроме как лапать тугие округлости и целовать нежную кожу, но не честно было бы не сказать…
— Бля… — зубы разжал с трудом. — Ты хоть знаешь, что творишь?
Она рванулась из рук, отползла на коленях, глядя по-звериному — в сторону, ускользающе. По первым же словам Судри понял, что она ни на миг не забывала, кто она и где.
— Знаю, гном. Раньше не знала, теперь — знаю! Думала, жизнь — это Лес. Жизнь — Завеса. Тихо все, так тихо, ты даже не знаешь, как тихо в лесу, гном!..
Он слушал, сжимая кулаки на коленях.
Так будет честно. Так будет правильно… Ну и пусть в ушах звенит, пусть в изгиб длинной шеи хочется впиться зубами, чтоб до синяков и меток, чтоб все знали — его…
Она — женщина, хоть и эльфа. Он — мужчина. Он справится.
Пусть она говорит. Так будет честно.
— В Лесу было тихо, так тихо, что казалось, так будет всегда — только тишина и песни! Я думала, будет любовь. Я думала, будет свадьба. И много лет, до Чертогов — Лес, тишина, счастье… А потом пришли вы, а потом нолдор, и тишины не стало, и пришли кровь и смерть…
Судри не утерпел, хотел погладить по плечу, но она увернулась. Ощерилась, зубки показала — белые, ровные. Острые, наверное, если закусит кожу. Ох, что она несет, ведь как есть рехнулась…
— А потом я увидела орков, гном! Это ужасно! Грязь, смрад от клыков… Они даже убить не умеют красиво! А когда умирал брат — я поняла, что смерть некрасива. Даже наша. Она уродлива, она страшна… Вне Леса нет ничего, кроме смерти! Ни красоты, ни жизни, одно уродство и смерть!
— Ты красивая, — вдруг сорвалось у Судри. — Ты охуенно красивая, знаешь ты это?
Эльфа осеклась, широко раскрыла светлые глаза под золотыми ресницами — что они золотые, Судри только теперь заметил, будто нарочно ювелир какой позолоту навел на длинные стрелки.
— Ты красивая, — повторил он уверенно. — Твое лицо в камне высечь, тело в серебре отлить — серебро и камень теплыми станут от твоей красоты.
— Серебро и камень не бывают теплыми, — неуверенно возразила она.
— Бывают, — Судри вдохновился, поняв, в чем она была неправа. — Бывают! Ты не видела ничего, кроме своего Леса! Ты не видела черноты руд, блеска камней, искр золота в бархатной земле. Ты не видела ледяных пещер в глубине гор. Ты не видела, как из куска грязного камня выплавляется серебряный слиток — это просто песня. Ты не видела огненных духов, которые пляшут в плавильной печи! Да ты просто нихуя не видела! Только свой Лес — и только смерть! А я видел Лес, но я видел и Гору. Лес, может, и хорош, но Гора — она не хуже…
Эльфа слушала недоверчиво, покачивая головой.
— А главное, — Судри осторожно протянул руку, чтобы не спугнуть ее, — ты не видела, как хороши могут быть другие, не твоего рода. Ты нолдор считаешь ближе орков, но убивают-то все одинаково, а ты говоришь — красиво…
— Ты хочешь сказать мне, что я не видела доброты? — тихо уточнила эльфа.
Судри кивнул. И задохнулся, потому что она бросилась ему на шею.
— Видела! Видела, и это самое лучшее, что я увидела в этом мире! И если завтра мы умрем, я не увижу Гору, но я увидела…
— Ты не умрешь, — сказал он, решившись окончательно.
Он не хотел сейчас думать, как посмотрят на его эльфу старейшины рода и женщины. Не хотел думать, как трудно будет ей обходиться без привычного Леса. Все как-нибудь образуется! Нельзя же бросить ее, хоть она трижды остроухая…
Он непременно доведет ее до сторожевых постов. Непременно как-то объяснится со старейшинами.
— Я тебя вытащу. Махал свидетель мне, я тебя вытащу! В Белегосте отсидишься, потом провожу до твоих Зеленых, если захочешь. Я охотник, я знаю поверхность.
Она засмеялась. Тихо и нехорошо.
— За тобой идут орки, да, гном? За нами они тоже шли. Мы сидим на каменном холме среди бела дня, пока они прячутся. Но мы не сможем уйти ни вперед, ни назад. И следующую ночь мы не переживем… Оба, гном, мы оба не переживем ее!
Судри долго молчал, прокручивая в голове ее слова. Примерял их так и этак, пока они не сложились в вывод, простой, как строительный отвес.
Ну вот и все.
Обреченность подействовала странно: захотелось завалиться на камни и всхрапнуть сладко до заката, до самой смерти, чтобы встретить свою судьбу выспавшимся и свежим, чтобы топор в руках летал, и жизнь казалась охуенно прекрасной…
Был бы один — так бы и сделал. А с ней — что?
— Хороший день, чтобы помнить его в Чертогах, — решительно сказал он и встряхнулся, отгоняя сон. — Ты только глянь, как красиво! Скалы, солнце! Деревья в зелени стоят! Лило бы сейчас, как три дня назад, хер бы мы с тобой тут на солнышке целовались!
Она зарылась носом ему в волосы.
— Да… Я хоть поцеловалась с кем-то… Напоследок…
Судри не удержался — погладил растрепанные косы.
— И я тоже. Видишь, как хорошо, а ты говоришь…
Она заплакала. Взахлеб, содрогаясь всем худеньким телом, выплевывая сквозь зубы бессильные жалобы на судьбу. Оказалось, она совсем молоденькая. Чуть не моложе его самого.
Он слушал молча и все гладил и гладил светлые косы, сквозь которые ему просвечивало полуденное солнце и зелень листвы.
Она говорила и целовала его в шею, сама, видно, не понимая, что говорит и что делает. Повязку обходила заботливо, но уж всю спину огладила нежными, трясущимися руками. И поэтому он слушал, а сам расплетал ее волосы, расстегивал куртку, тащил рубаху из-за пояса…
Замолчала она, когда пригрелась обнаженной кожей на груди Судри. Его же заколотило от прохлады гладкого тела, от упругой мягкости, от пожара в собственной крови и тугого кома огня, скрутившегося ниже пояса.
— Ты и правда хочешь? — неуверенно спросила она. — Я ведь… эльф…
Судри взял ее личико в свои широкие ладони, заглянул в светлые, чужие глаза:
— Почему ты не дала мне пройти?
Она дернула уголком рта.
— Там ведь орки…
— А я гном.
Посмотрела, хлопая золотыми ресницами. Потом сомкнула их и потянулась губами к его губам.
Счастье вскипало в его жилах оглушительной волной.
Его эльфа, ебнутая на всю голову, рыба гладкая, сучка лесная…
Его эльфа. Его женщина.
Нахуй завтрашний день, которого не будет.
Нахуй близкую смерть от кривых ятаганов.
Нахуй ее куртку и рубашку, и свои штаны туда же, с сапогами разом…
Если последний день ему дан, чтобы понять, как красива поверхность весенним днем, как добры эльфы, как прекрасна женщина, тающая под весом его тела — что ж, это прекрасный день, самый лучший день, чтобы помнить в Чертогах.
Все, что было грубой шершавой тканью и скрипучим доспехом, льнуло, грело и прижималось восхитительной гладкостью. В серых глазах отражались высокое весеннее небо и зелень леса, и так сладко тянуло внизу живота, и выкруживал голову нежный травяной запах волос и ладоней, когда она гладила его по лицу.
И было все.
Для нее, наверное, мир был из зелени и золота — от солнца, от листьев, и она лежала, жмурясь и нежась, забросив руки за голову, и светлые косы цеплялись в изломах высокой травы, и по щекам ползли слезы, а тело отвечало, выгибалось и двигалось…
А для него была тьма. Кружащая, влажная и раскаленная. И так сладко — видеть, слышать, пробовать… Лежи смирно, пожалуйста, прошу… Я не умею, прости, я не… Я научусь. И потерпи! Пожалуйста, один миг потерпи, и дай поцеловать тебя, и руку — дай руку… Не шевелись, тебе же больно, не… Еще, да! И снова! И… так хорошо, блядь, как же охуенно хорошо, и… Посмотри же на меня! Глянь! Подними золотые ресницы — мне это надо, надо…
Было все.
Ее тихий смех и его разговор — ни о чем.
Она чесала длинную косу и вовсе не спешила одеваться, красивая до одури, хоть и худенькая. Тянулась к небу, смешно раскидывая тонкие руки — на запястьях следы остались, слишком крепко ухватил, прости…
Блядь, плечо горит. Трудно будет, когда…
Правильно, не надо об этом.
Она не знала, его гладкая хрупкая эльфа, как растут в скалах друзы хрусталя. Представить себе не могла, каким говном выглядит золотая порода до промывки.
Хохотала звонко, когда он ей это рассказывал. И сама в ответ читала какие-то похабные стишки, о чем соловей поет. И опять смеялась, играя золотыми ресницами над светлыми глазами.
А потом упала покорно в траву, гладила его исцарапанную спину, разводила колени, всхлипывая от чистого удовольствия, теребила его косы…
Катилось солнце по небу, ебучее золотое солнце поверхности, потихоньку наливалось розовым, потом красным, росло и тяжело оседало, похожее на раскаленную болванку.
Последний раз они поцеловались, расходясь у камней над могилой.
Стрелять Судри не мог, да и у нее стрел не осталось.
Клыкастые морды показались из сгущающегося мрака. Хорошо видят кхазад в темноте, эльфы — не хуже, и они еще успели переглянуться.
А потом завертелось.
Судри вымахнул, ударил с разбегу и хакнул, вырывая топор.
Подставил — ударил с подкруткой, снова побежал.
Рев и вопли оглушали.
Ее не было. Хорошо! Может, спрячется!
Пригнулся, прыгнул — н-на, сука! Жри!
Сталь раздробила оковку щита. Плечо рвануло так, что глаза на лоб полезли.
Она не выходила.
Судри не хотел, но пришлось отступить в ее сторону.
Она лежала на камнях, глядя в небо. Звезды стыли в глазах.
Он и не заметил, как она прикрыла ему спину.
Она совсем не умела драться…
Он так и не поднял оружие. Смотрел на золотые ресницы над светлыми глазами, когда мир погас, взорвавшись тьмой и болью.
Наверное, пришла ночь. Или это Гора раскрылась дальними штольнями…
Черная земля ударила его в лицо.

***

— И что с тобой делать? — устало поморщился Намо, глядя на фэа эльфийской девы. — Ты хоть имя его знаешь?
— Нет, не знаю… — она смотрела беспомощно, лохматый сгусток света, бестолковый комок несчастий. — Но мне очень нужно найти его, Владыка, он был так добр, Владыка, он…
— Намо, — Ауле поморщился тоже. — Найди ты им место, ведь жизни не дадут!
— Где я возьму им место, брат? Их место — после Дагор Дагоррат, строить мир, сажать деревья… А пока — куда их таких девать?

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.