You Play, You Pay

– Я люблю убивать, доктор Ховард. Доминик, так? Шипение вырвалось наружу вместе с паром дыхания. Его вытащили прямо из душа, так что кроме банного халата иной милости не приходилось ожидать. – Ты псих. – Я! – выстрел. – Не! – минус окно. – Псих! Он зверем метнулся к другой стене, после вернулся и всколошматил волосы. – Мне нужна твоя помощь, – пальцы клещами сжали горло, и как бы Доминик ни старался применить минимум физической подготовки, он не мог. До костей холодило осознание, что именно мешает ему сопротивляться. Как дура-Харли, он смотрел в бешеные огоньки-глаза своего устрашающего «обидчика», а горло обжигали сильные пальцы. – Точнее, не помощь, – от гримасы гнева за считанные секунды не осталось и следа. Доминик рухнул на пол. Когда кончились «магия момента», когда его отпустили руки кукловода, он оказался безвольной игрушкой. Стало больно. Весь этот мрак, и грязь, и боль заставили его сжаться в клубок. Он обхватил руками колени. Очарование схлынуло, мозг медленно понимал, что их положение – не игра, не сценка. Реальность. Ему было страшно. Ему было усраться как страшно. – Ты будешь меня слушать, – Ворон, так его звали все, опустился на корточки. Тёплое дуло коснулось его лба, столь ледяного от ужаса, что даже металл казался ему теплее. Он и правда был как подстреленная птица, в его глазах метался огонь. – Будешь ведь? Судорожные кивки – единственное, на что был способен Доминик. Ну же, психиатр, успокойся. Будь манипулятивной сволочью. Ты ведь всегда такой. Ну же, доктор Ховард. Так вот почему он так хорошо играл... – А-я-я… – Тш-ш-ш, – дуло поцеловало его губы, а после опустилось под линию челюсти. – Босс, я думаю… – Молчать! – мраморно тонкая рука метнулась в воздух. Секунда, разворот – цель. – Вышел. – Но я… – Я сказал, вышел! – заорал он. Доминик вздрогнул. – Холодно? – спросил мужчина, когда дверь оставила на прощанье оглушительный выстрел грохота. – Д-да, есть немного, ми-мистер Ворон. – Мэттью, – он тут же скинул с себя драпированное пальто и пиджак. Укутанный в дорогие, привычные Доминику вещи, и такую знакомую грубую ласку, он пронаблюдал, как с облегчением скидывает ремень с кобурой на пол Ворон. Проведя по короткой стрижке своими костлявыми пальцами, что внушали благоговейный ужас, он вздохнул и плюхнулся прямо на пол, совсем рядом, по-детски прижав колени к груди. Как и любой социопат, если он не на моей стороне, то он против меня, и мне пизда. Единственная эта мысль пульсировала у Доминика в голове, вместе с мигренью. Они всё молчали и молчали. Тепло обуяло Доминика, и он вздумал было воспротивиться, но тело знало лучше. Он согревался. Он таял, как кусочек льда: снаружи уже растоплен в воду, а ледяная сердцевина, нетронутая теплом – страх. Мэттью играл с курком большим пальцем, глядел перед собой, потом на Доминика, словно тот был неудачливым прохожим, попавшим в неправильное место в самое неподходящее время. И будто так и было. Было тепло/холодно, темно и страшно. – Итак, – спустя бесконечную прорву времени выпалил Доминик. Преувеличенно обычно. – Что тебя беспокоит, Мэттью? – Ничего. – Что ж, – Доминик укутался плотнее, натянув полы пальто. Ближе к телу. Хотя нельзя было быть уверенным, что это не Мэттью под боком работает за целую заводскую печь. – Тогда чем бы ты хотел поделиться? – А ты профессионал, ха? – дуло снова встретилось с кожей. На этот раз – посылая мурашки холода за шиворот. – Чудно. – Если тебе так угодно… Мэттью. – Я люблю убивать людей, – поджав губы и разведя слегка руками, он уронил их на уже раздвинутые колени, покачав головой, будто только что согласился с каким-то противоречием. – Мне нравится чувствовать власть. Жизнь или смерть, а кто решает? – по его лицу расползлась улыбка довольного безумца. – Я. Я решаю, – он ткнул себя дулом в грудь, а после снова покачал головой. Все его нужды вмиг испарились – гедонистические наклонности, телесный комфорт, сохранность и спокойствие огромной двухэтажной квартиры, – и сознание само собой подмечало особенности интонации, выражения этого мужчины. По таким легко было сразу понять – либо политики, либо убийцы. У каждого, кто убивает со вкусом, есть харизма. И антисоциальное расстройство личности. Хотя это новое название Доминику не нравилось. Не давало должное старой доброй психопатии. – Я начинаю убивать всех подряд, это плохо для дела. – Это засасывает тебя, – констатировал Доминик. – Ты принимаешь любые подачки? Он замер, ожидая вспышки, но Мэттью молчал, свесив голову на грудь. Будто и не слышал. – Ты зависим. Искушение лишить кого-то жизни так велико, что ты убиваешь, как только появится шанс. Нужна заместительная терапия. – Ты чёртов психиатр! – Мэттью вскочил в восторге и потряс пистолетом прямо перед носом Доминика. Он бы хотел выхватить, да и мог. Но живым бы тогда точно не выбрался. – Это именно то, что я хотел сказать! И ты знаешь, что с этим делать! Гениально. – Я рад. Я правда зарабатываю этим на жизнь. А теперь можно мне… – Тс-тс-тс, – он прижал палец к губам. Вмиг вернувшись из своих фантазий на грязный пол подвала с единственным простреленным окном, с крошью стекла в волосах, Доминик почувствовал прилив страха. – Ты когда-нибудь убивал? – Нет, – молчание затянулось. – А ты? Мэттью раскатисто рассмеялся, откинул голову и дрожал, как вдруг – втащил кулаком в стену так, что на него посыпалась обтрескавшаяся краска вперемешку с грязью. – Хорошая шутка. Не веришь? – теперь он был во внимании двух смертельных глаз. – Вера – странное понятие. – Мне надоело, – он крутнулся на пятке, отошёл на пару шагов и резко повернулся. Иглы взгляда были опаснее любых пуль. В свете луны его глаза светились пугающим образом. – Расскажи мне… обо мне. Три вещи. Правда, – выстрел в потолок, – промах. Неправда, – он нацелился и тут же подкинул пистолет в воздух, чтобы снова зацепить его пальцами, – così è la vita, caramella mia. – Если я останусь жив, – Доминик был хорошим психиатром. – Оу. Мистер Самонадеянность, вам нечего терять. Отличная хватка. – … я хочу приличные апартаменты и плотное питание, а также полную безопасность. Хмыкнув, он отошёл подальше. Клацанье грязи на подошвах его блестящих туфель перемещало его как босса. Белая рубашка пятном выделяла короткого, низкого мужчину из темноты и грязи. Рука поддержала пистолет. – Даю слово. – Щедрый. Хихиканье и непонятно откуда тикающий звук. Этот мужчина был наполовину ребёнком, во власти опасных игр со спичками. Доминик не выдержал – он зажмурился. Выстрел. Мимо. – Bravo, bravo. Время или ответ? Гордый. Высокомерный. Расчётливый. Холодный. Расточительный. Недальновидный. Тысячи слов видениями сменяли друг друга. – Дальновидный. – Не-е-е-е… – выстрел, – … вероятно. Верно! – Страстный, – сорвалось с губ прежде, чем Доминик смог подумать о чём-либо. – Трип! – окликнул через плечо Мэттью. Подошёл взвешенными шагами и подал руку. Доминик дрожа ухватился за удивительно горячие пальцы и чуть не упал снова. Он попытался вдруг вырваться, повинуясь чувству, явно противоположному рассудку, но оказался тут же скручен. – Извини, красавчик, – и что-то твёрдое встретилось с затылком.

***

Умереть не встать. Нет. Лучше не умирать. И не вставать тоже. Повернувшись на бок, Доминик понял – мягко. Он ещё потёрся немного головой о свежую подушку, но глаза открывать не спешил. Он даже представить себе не мог, что в жалких десяти дюймах от него, скрестив руки с пистолетами на груди, лежит один из громил, которые вытащили его из родного дома совсем недавно. – Ты голоден? – голос цепями приковал его к кровати, как отдельный кусок темноты предыдущей ночи. – Он убьёт меня? – Доминик одним рывком вцепился в ворот пиджака мужчины. Его глаза блестели издёвкой и усталостью, так смотрят на безмозглых детей, а неестественно светлые волосы не вливались в симфонию его общего, внушительного вида. – Он убьёт меня, да? И хотя сидеть у незнакомого мужика (который только вчера зарядил по затылку пару раз и скрутил руки) на коленках не действенное решение, и не ведёт к выходу из всей этой ситуации, Доминик котом вцепился в плотный материал его пиджака. Что ж, ему нужен был способ эмоционально урегулироваться. Он себя не винил. И чтобы это сдалать, ему нужно было что-то вне его, чтобы поверить, что все будет хорошо. Вера. Вера, над которой он недавно во всеуслышание насмехался, теперь нужна была ему, чтобы выдержать психическое напряжение. Да уж, он сам антисоциалочке и в подмётки не годился. «Ворон» мог по нему топтаться, как по коврику. Вряд ли хоть что-то могло испугать человека, держащего в руке пистолет, с которым он мастерски умел управляться. – Жалелку тебе дать что ли? – Отвечай! – отчаяние размывало границу инстинкта самосохранения. Доминик начинал злиться, хотя всегда находил, что его не так просто вывести из себя. – О-о, – метнули издёвкой откуда-то из-за спины. – Нужно было лечь с тобой. Побоялся, что ты задушишь меня во сне. Доминик представил себе, как бы он выхватил пистолеты и приставил их оба к мужчине под собой, и начал бы угрожать, в лучших традициях дешёвого экшена. И ему стало смешно. Он скатился с мужчины, завернулся в одеяло и отплоз как можно дальше по спинке, в угол. Он знал, что лучше всего выказывать послушание всем своим видом. Ему было глубоко в душе плевать, что это выглядело как покушение злого дяди на девственницу. Он просто хотел знать, будет ли он жить. – Я буду жить? – Ты же доктор. Тебе лучше знать, – Мэттью расхохотался. – Но из этих хором ты не выйдешь. Он щёлкнул пальцами. Из-за спины ещё один мужчина вкатил целую гардеробную вешалку. Ворон уронил у самой кровати чемодан, который нёс в другой руке. – Я выбрал из твоего гардероба то, что нравится мне, – он развёл руками, – уж извини. Выходить будешь только на обед. Или на завтрак. Если я приглашу, – Мэттью хмыкнул. – И кстати, дверь не заперта. Но в любое другое время, без моего разрешения, я приказал стрелять на поражение. Я бы очень хотел убить тебя сам. Убеди меня, что я этого не хочу, и ты свободен. Начав с незначительных вещей, он вдруг пришёл к смыслу существования Доминика в этом помещении, и его борьба за свою жизнь началась. Мэттью ушёл, не оборачиваясь, а Трип лениво потянулся и поднялся. – Там есть кухня и сан-узел. Если нужны продукты – пишешь на бумажку и просовываешь через щель, – он указал на дверь. – Все твои пожелания попадают в руки Мэттью, поэтому побереги себя и нас. – Хорошо… – Трип, – он протянул руку. Доминик с опаской сжал её один раз. – И не надо его бояться. Его это раздражает.

***

Как оказалось, после ванны с гелем, пахнущим карамелью, скромного завтрака из найденного на полках, Доминик ничего не боялся и оглядывал себя в отражении оконного стекла. Он мог бы умереть прошлой ночью, но не умер. Он был одет на выход, в один из своих любимых костюмов, потому что ощущение было такое, будто планы и правда были. Да и что, он лечил шизиков постоянно. Но эти шизики жили в его, Доминика, мире, где нельзя просто убить человека. Теперь же Доминик оказался в мире шизика, а не наоборот. Мозг отказывался признавать печальный факт, который сам Доминик уже знал. Ему нравился этот шизик, от которого он был в ужасе. Никто и никогда ещё не был зависим от власти настолько, чтобы лишать людей жизни. Ну как, никто, исправился Доминик. Те, кто были, никогда к психиатру не обращались. Может, это и был лучший способ умереть? Горько. Совсем недавно он сидел у себя дома, в душе, после очередного дебила из приложения для знакомств, и сетовал, что не осталось больше ни одного достойного верха. Досетовался. Под дверь скользнул едва розовый конверт, от которого пахло всё той же карамелью. Через полчаса Мэттью сидел напротив него на стуле. Простом кухонном стуле из дерева. Доминик расположился в передвинутом для него кресле, обложился подушками. Только их плюшевая мягкость и удерживала его от того, чтобы не начать биться в истерике. – Я люблю убивать, – он начал с того же, что и днём ранее. Остатками здравого ума Доминик пытался сделать всё, чтобы вызвать извержение мысли, из потока которой он мог бы выцепить всё самое нужное. – Когда ты впервые убил? – Толкнул своего отца в прорубь в шесть. Он не умел плавать. – Должно быть, тебя преследовали обвинения… – О, сколько любви на меня полилось! Никто так и не узнал, а при попытках рассказать – «нет, Мэтт, милый, ты в шоке, бедняжка, ничего не говори, мы всё понимаем», – Доминик сморщился. Слышать издёвку было неприятно. – А потом я понял, что могу убивать. Дон любил меня. Я быстро бегал и умел держать язык за зубами. – Ты до сих пор работаешь на него? – Он мёртв. Угадай, почему. Мэттью пожал плечами и поднялся, чтобы налить виски. Выпил залпом и налил ещё раз, передал свой стакан Доминику. – Мистер Психолог, – он сделался серьёзным. – Мы не решаем мою проблему. Пистолет лёг на его правое колено. – Психолог не решает ваши проблемы, он помогает вам их решить, – улыбнулся Доминик, откинул голову. Он осознавал каждый защитный финт его психики. Он был персонажем в фильме. У него было свидание с Джокером. Кстати, на Мэттью идеально сидел его чёрный костюм. Мэттью тоже его разглядывал. Доминика не смутил откровенный взгляд, скользнувший мурашками удовольствия от подобного эксгибиционизма вниз. Пусть он и мог пристрелить посреди секса, зато и руки у него наверняка были сильные, и вряд ли он терялся, прежде чем схватить за шею. – Закройте глаза, мистер Беллами. И скажите первое, что приходит вам на ум, когда я называю слово. Он послушно прикрыл веки. – Пистолет. – Любовь, – профессионал. – Деньги. – Кровь, – реалист. – Секс. – Власть, – пылкий. – Стоп-стоп-стоп, – Мэттью открыл глаза и ткнул пальцем вперёд. – А почему я не могу узнать твои ассоциации? – Профессионал, реалист, человек необузданной страсти. Но это, скорее, развлечение. Мне интересно. Доминик выбрал показать свою человечность, в надежде, что очевидно антисоциального Мэттью это подкупит. Что он, как и любой психопат, рассматривает людей в плену своих эмоций как недалеких и слабых детей. Может быть, даже умиляется, пока его не бесят. Так и случилось. Пододвинув к себе столик ногой, Мэттью налил ещё. На удивлённый взгляд он ответил: – Для меня это – что сока выпить. Полезно и приятно. – Очаровательно. Каково это, убивать? – Интересуешься? У меня много врагов. Могу выделить тебе одного. – Нет, спасибо. Расскажи мне о себе, Мэттью. Но он работал по-другому. Реакции его были столь странными. Доминик работал с антисоциальным поведением раньше, но этот ничего не боялся. Совсем ничего. У него не было не наигранных эмоций, и его невозможно было ничем спровоцировать на беседу. Расскажи мне о себе? Тишина. Ты – сильный человек, правда? – Да, я думаю, да. Я избавился от единственной слабости. Если хочешь иметь власть – не имей любимых. – Ты убил её. Его? – Я не любил. Более того, я даже не подозревал, что любовь вообще существует. Я думал, мать меня просто так ненавидит, потому что у неё слабая психика. Но тех, с кем я спал, я пока не убивал. Пока. – Одному тебе тяжело, не так ли? Решать ребусы и загадки, давать ответ и ждать: подтверждено – отклонено. Чем больше Доминик смотрел на Мэттью, тем дальше казалась та ночь. Когда к виску приставили пистолет и пообещали железную смерть. Мэттью встал, подкинул пистолет, покрутил его в пальцах, сказал спасибо и удалился. Чтобы вернуться на следующий день. Он не давал Доминику скучать. Каждый день приносил какие-нибудь мелочи – Доминик любил сладости – шоколадки и кокосовые конфеты. В конце недели не выдержал. – Можно без этого? Приличные люди решают проблемы в разговоре, – Доминик был голым, но его больше смущал ствол, приставленный к затылку. Вытаскивать его из душа уже становилось традицией. – Я всё ещё хочу тебя убить. Что скажешь? – Я тебе не нравлюсь? – он слышал вздох. Рука не дрогнула, мышечное напряжение, видимо, было его вторым агрегатным состоянием, но он замолчал. Смутился. Доминик понял, что Беллами его хочет. Иначе он бы не стопорил. – Люди не хотят убивать тех, кто им нравится. Или тех, кого хотят трахнуть. Правда, боюсь, после секса я и умру. – Ты в моём вкусе. Вдруг и правда понравишься, и я захочу тебя сохранить в целости. И вообще. Хочешь сказать, что я не человек? – вцепившись в плечо, свободная рука развернула его и кинула на стену. Как пружина, упругий, мгновенно реагирующий, острый. – Анатомически – вполне. Или я чего-то не знаю? – Ты дрожишь, – дуло гуляло по его горячей от душа коже. – Забыл, что эта штука может стрелять? – Мэттью приставил пистолет к его челюсти, щёлкнул курок. Доминик вздрогнул. – Ты прав. Я боюсь. – И тебе это нравится, проститутка. Доминик вздрогнул. Стояло так, что было больно. Как человеку с долей нарциссизма и немалым самолюбовснием, Доминику было очевидно, что до психопата ему далеко, но то, что его психика отключила страх и включила возбуждение, его удивило. Определённые беды с головой должны были быть для такой мастерской и острой диссоциации, ножом отрезавшей ненужную панику. – Я всё ещё хочу тебя убить, – повторился Мэттью. – Спасайся. Если бы Доминик не знал, что Мэттью ничего не чувствует, то мог бы даже поверить, что ему весело. – Тебя просто давно никто… – Доминик впервые за долгие годы не смог подобрать слов. Тебе нужно обожание. Тебе нужны эмоции. – Не боготворил. Возликовав на судорожное молчание, он осторожно обернулся и обвил руками напряжённые плечи. – Можешь убить меня, если это не поможет, – потому что я отдамся киллеру за свою жизнь, хотел продолжить он. Но не стал. Хотел спросить, давно ли ночной кошмар всех толстосумов был лишён ласки. Обычной человеческой ласки. Ему нужно было замещение. Либо ты на его стороне, и он уничтожит мир и закопает всех твоих врагов за тебя, либо ты – часть этого мира, который прикопают у обочины с парой дырок в голове. – Как ты узнал? – А, это, – он наслаждался своими же касаниями. Дорогая ткань костюма, ремни для кобуры, твёрдый скелет мышц. В такую спину не грех было вцепиться. – Никак. Я так хотел властного верха. Надеюсь, что получил. Это лишь мечты. Или? – Доминик надеялся, что обжёг дыханием его ухо. С одной стороны, игры в доминирование с компульсивным психопатом в постели грозили ему вполне реальным смертельным исходом. С другой, вдруг Мэттью изначально соврал ему, манипулировал им, убедил его, что не может совладать со своими компульсивными желаниями? Доминика осенило. Если он психопат, ему свойственен нарциссизм. А когда считаешь себя лучше других, вряд ли будешь умолять о помощи, потому что никто лучше тебя не знает, что тебе делать. – В постель, – Мэттью приставил пистолет к груди. Или же Доминик это себе придумал, чтоб не так сильно бояться? Оставалось только поднять руки и сделать спокойное лицо, в то время как всё было предельно ясно, стоило только опустить взгляд. Он был как раскалённое железо, давил тяжестью и жаром, несмотря на свой визуально небольшой вес. Подарок между ног внушал сожаление – если Ворона когда-нибудь пристрелят, что было маловероятно (хоть Доминик и не видел его в действии), пропадёт не только убийца, но и мужчина. Мужчина, который вмиг стал жрецом, приносящим его на алтарь, как добровольную жертву. Было неправильно играть с ним, когда для него это было реальностью, но Доминик не мог удержаться. Ему стало мало игр. Ему нужен был реальный псих. И Беллами был прав, что противился этому. Он был человеком. Человеком, расстройством которого Доминик так нагло пользовался, что чувствовал омерзение и животный восторг одновременно. От своей собственной жалкой, по сравнению с настоящим убийцей, детской игрой в антисоциальность. Его комплексы стали идеально обозримы без одежды. Всё, что осталось на нём – ремень с кобурой через плечи, кожа на коже. Мэттью очевидно ненавидел быть обездвиженным и находился в режиме выживания. Доминик пытался сесть сверху, но его снова уронили в смятое одеяло. – Как только мне захочется тебя пристрелить, я сделаю это, – он замер у самой цели, не двигаясь ни вперёд, ни назад, и взвёл курок. – Уговор? – Возьми уже меня, – рыкнул Ховард. Он всегда был довольно прямолинеен, когда дело касалось постели. Зажмурив глаза, в темноте можно было увидеть звёзды. Извращённое удовольствие от твёрдых, перекатывающихся под кожей мускулов, не выступающих, плотных, гладких, от кожи, которая горела, от нагретого железа пистолета, которым он ласкал лучше, чем руками. Мэттью всё ещё не позволял ему оказаться сверху. Что ж, его жизнь зависела от этого секса. Жаловаться не приходилось. Да и не хотелось. Доминик не любил принимать, когда предлагали слишком мало. Он брал много, а уж Беллами на это жаловаться не приходилось. Он мог бы спать со своими жертвами, но этот вопрос оставался размытым. Открыть глаза было снова страшно. Страх показывал низ живота и скручивал остальные внутренности в клубок страсти. Мэттью выстреливал во всех смыслах, оперативно и метко, и так хорошо. Так хорошо, что уронил пистолет на особо сильном толчке бёдер. Доминик схватил его, руками и ногами, приставил дуло между лопаток и нажал на спуск. Но выстрела не произошло. Мэттью схватил его за шею, но не так сильно, чтобы Доминик задохнулся. От острой гремучей смеси ужаса, осознания, что он в опасности, и что он обездвижен и до боли возбуждён, он щёлкнул ещё раз, пока Ворон кончал в него, а потом рассмеялся. – Подумать только, я мог бы убить тебя. Но его личный охранник, владелец и убийца навалился сверху и дышал тяжёлыми, счастливыми и шумными рывками. – Я не мог позволить себе убить тебя. Во мне ещё жива надежда на… – он перевёл дыхание. – На то, что это поможет. Ты поможешь. Я не знаю, думал ли ты об этом. Но я не соврал. Я переиграл... Доминик не чувствовал собственное тело, поэтому его мало волновал ноющий стояк. Он уставился в потолок, запустив левую руку в тёмные шёлковые пряди. – Но не соврал. Я не знаю, что мне делать с этими компульсивными вспышками. Я может и не боюсь смерти, но инстинкт самосохранения у меня есть. Доминик при всем уважении психопатом не был и не мог так быстро оправиться от оргазма и эмоционального шока. Его интересовало только одно. – Теперь ты хочешь меня убить? – Нет, – он перевернулся, а Доминик безо всякого стыда завершил дело рукой, кончил и выпалил. – Но ведь я воспользовался тобой. Твоим расстройством. И готов был высадить в тебя пулю. – Если ты забыл, мне плевать. И я знаю. Я твои мотивы за три версты чую. Плохой, плохой доктор. Наказать тебя? – видимо, не впервой им пользовались. – Ты же знаешь всё про «психов». Я не удивлён, что нравлюсь тебе. Я редкая птица. У меня нет проблем с самооценкой, как у нарциссёнышей. Нет травмы отвержения. Они дети по сравнению со мной. Он улёгся на твёрдое плечо и начал рисовать пальцем по бледной коже. Тревожный звоночек. Кажется, он запал на мужчину со стволом. – Мне выгодно, чтобы ты мной пользовался. Но кто знает, что будет, когда это изменится? Доминик не повёлся на запугивание. Глубоко внутри он знал, что это блеф. – Тогда до встречи завтра, мистер Беллами, – шепнул он и улыбнулся. На следующий раз всё повторилось. Эталонный жаркий секс, беспощадные движения и нескромные крики Доминика. И никакой терапии. Доминику уже не нужно было ни чтобы его душили, ни чтобы связывали. От самого вихря власти, который трахал его, ему было так хорошо, что он вопил. От одной только возможности умереть в любую секунду. От того, что сдался полностью. Власть над самой жизнью Доминика принадлежала ему. Ворон был так сосредоточен, когда трахался, будто участвовал в перестрелке, потому едва ли издавал звуки, что не исключало громких привычек его заложника. Только изредка унижал Доминика. Очень жаль, что Доминику это нравилось. Проститутке, шлюхе, длинноногой суке, похотливой потаскухе. К двери которой давно уже перестали приставлять охрану. Доминик не выходил. Ему не хотелось. Он был рад избавиться от всех своих забот, от надоедливых пациентов с толстыми кошельками, от благотворительных вечеров и каких-либо приёмов. Он был счастлив. Беллами, какое-то время, тоже. Ворон сказал, что никто не знает о его исчезновении, а его люди уверили всех его клиентов в том, что доктор Ховард не чувствует себя хорошо, и в связи с этим ему пришлось покинуть страну на некоторое время. А потом дёрнул его на постель. Доминик бы ни за что в жизни не признался, что по уши влюбился в человека, который мог пристрелить его в любое время, а ещё – был его идеальным верхним. Доминик сделал бы что угодно, если бы тот сказал. Пистолет тут был ни при чём. Многие враги Ворона отдали бы миллионы за одну десятую того, что он рассказывал, когда переводил дух от оргазма, а Доминик рисовал позитивные картинки на его коже указательным пальцем. – Когда Чиз пригрозился убить консильери дона Мучо, я побежал устранять людей Хонски. Эта сука приготовила нам целую церемонию. Конечно же, я перестрелял почти всех – Трипу осталось только добить пытавшихся бежать. – Теперь ты на стороне семьи Мучо? – Я на своей собственной стороне, Доминик. – И у тебя остались силы на секс после этого, – то, о чём он рассказывал, случилось всего днём ранее. – Терапия всегда приветствуется, – хмыкнул Ворон. Он уже давно перестал быть Мэттью, по имени его называли только друзья. Чистая формальность. По имени называл его и Ховард, только с целью повысить успешность «терапии». Физическое удовольствие делало Ворона более разговорчивым. Он был способен спокойно разделять планы между своими подручными за ужином, сказал, что способность сдерживать компульсии к нему вернулась. И когда-то всё равно это должно было случиться. Доминик проснулся в своей собственной постели, а уже через полчаса после подъёма его телефон начали бомбардировать звонки клиентов. Ворон не оставил ему ни записки, ни намёка на то, где он мог бы находиться. Доминик был недостаточно глуп для того, чтобы лезть в дела мафии. Оттого и было непросто. Ворон оставил ему только пистолет в чемодане и воспоминания о своём выносливом теле. Феноменальная потенция и способность выдерживать ритм до самой последней капли. Ворон оставил ему жизнь. Ему не нужен был пистолет. Он бы справился и голыми руками. Они так часто бывали на горле Доминика... – Если увидишь меня на приёме или вечере, знай – лучше убираться оттуда. Потому что я пришёл убивать. Доминик никогда раньше с таким удовольствием не ходил на благотворительные вечера. Ему были незнакомы подручные дона Мучо. Эта связь была единственной ему известной. Но спустя месяц он в этом преуспел. Ему хватило всего пяти взглядов в направлении Ворона, чтобы оказаться в столь шикарно обставленной комнате. – На кого ты работаешь? – девушка с иссиня чёрными волосами и такими же тёмными безднами глаз наставила на него свой пистолет. – Не видела тебя раньше. Доминик был в восторге и даже не знал, что и говорить. Он лишь хотел бы, чтоб Ворон в этот момент вошёл через закрытую дверь и увидел его, с пистолетом за поясом брюк, в этой восхитительной обстановке, отливающей роскошью. Он знал, что не умрёт. Хотя бы потому, что она была одна. – Мисс Хонски? Приятно познакомиться, – только и сказал он. Женщина изменилась в лице. – Что ж, – она отвернулась к столику, чтобы налить виски. Зря. – Выпьем за зна… Пуля пронзила её грудь прежде, чем она вскинула пистолет. Доминик перевёл дыхание. Так вот каково это, убивать. Когда кровь алой краской рисует на полу последний этап чьей-то жизни. Эта сука всё равно бесила Ворона. И наверняка стала бы шантажировать его Ховардом. А потом Ворон бы кинул его умирать в очередном тёмном подвале. Он тряхнул головой и спрятал пистолет обратно. Через пару минут он уже покинул здание. – Если они поймут, что ты связан со мной хоть как-то, то будут преследовать тебя. Искать тебя. Пытаться убить тебя. Доминик помнил, как дрогнула рука, когда он выстрелил. Отдача была сильной, а он плохо умел стрелять. Но чтобы не попасть в человека с расстояния двух метров, нужно было быть либо полностью слепым, либо отъявленным идиотом. В квартире его уже ждали. – Погоди, погоди, герой! – Трип, – Доминик опустил руку и повесился на плечо мужчины, перевёл дыхание. Выжить в темноте, один на один с профессиональным убийцей, у него не было ни малейшего шанса. – Отвези меня к нему. – Потому я и здесь, – ответил он. – И если они будут пытаться тебя убить, я не буду их останавливать. Ты ничего не знаешь, и твоя смерть не оправдана. Ты ничего не делал. Ты сможешь вернуться, только если будешь что-то знать. И Доминик возвращался. Под свист пуль, которыми люди Хонски сопровождали их, когда они запрыгнули в авто, под отзвук приближающейся истерики, под горячку в голове – он бы предпочёл быть трахнутым, выпоротым и измученным за это, чем убитым. Но решение было не за ним. Он надеялся на защиту. Ворон в голове всё ещё пил мартини, облачённый в смокинг, и делал вид, что не замечает его взглядов. Он знал теперь – его хотят убить. И он надеялся, что этого знания было достаточно. Теперь оставалось только проверить, было ли Беллами всё ещё выгодно, что один психиатр без его руки в ежовой рукавице, жестокой и властной, сам выбирал не жить. Не жить без него.