Where breath most breathes

В мире забытой игры мы могли бы встретиться на другой стороне, но Шерлок предпочел вытянуть меня на эту. Воистину, в нем скрыт столь мощный источник химического потенциала, что я не напрасно опасался взлома системы. Тысячи свободных от самих себя частиц шепчут о необходимости сделать выбор, столкновение неизбежно. Невозможно отложить четырнадцать строк, зажигающие сердца факельным огнем. Но я отложил и теперь могу говорить. Я могу говорить о том, как машина проехала мимо другой, стоявшей на той стороне, и остановилась на самом краю пустыря. В трех шагах от дороги — ослепительно мертвая телефонная будка, в которой ничего нет кроме солнечных лучей, пробивающихся сквозь трещины, и пыльных проводов, отрезанных кусачками. Я поднимаю трубку и говорю: — Я знаю, что ты без меня не можешь жить. Не нужно набирать мой номер каждые пять минут. Я же за рулем. — Я набирал дважды, — отвечает он с той стороны. — Отправил тебе ключ, а ты промолчал. Так что я предположил, что не ушло. — Установи отчет об отправке. На будущее. Зачем я это говорю, если мы уже на одной стороне? Он стоит, прислонившись спиной к чугунной решетке, такой же мертвой, как будка, и курит. Смотрит на меня холодно, но оценивающе, и изрекает: — Итак, ты решил отдохнуть и умер. Блестяще! По обманчиво спокойному виду Шерлока нельзя сказать, что он скучал. У него же теперь целое семейство на иждивении, стало больше забот и добавились морщины. Легко хоронить себя, если ты никем не связан, легко возвращать себя к жизни, если тебя ждут. — Я решил, что среди бела дня у телефонной будки на окраине достаточно блеска, — говорю так, словно место встречи назначал я, а не Шерлок. А он тем временем заканчивает фразу по-своему: — О да, чтобы явить себя во всем великолепии. Я снимаю очки, чтобы лучше разглядеть его сияние. В последний раз, когда я это делал, мне пришлось зажмурить глаза, а сейчас было терпимо. Несомненно, отпуск пошел мне на пользу. Он бросает сигарету в холодную пыль и предлагает прогуляться по окрестностям, я качаю головой: нет. Я прислоняюсь к решетке так, чтобы мне была видна дорога, достаю сигарету и понимаю, что оставил свою зажигалку в бардачке машины. Он без слов предлагает огонь — вместо щелчка я слышу тихий звон. Так звенит колокол на похоронах. — Спасибо, что не предложил встретиться за рекой в тени деревьев, Шерлок. — Если ты решил изъясняться туманно и поэтично, воспользуйся Шекспиром, — говорит Шерлок. Он разочарован. Он собирался показать мне, как красивы пустоши за решеткой, а я отказался. А они красивы, бронзовые вересковые пустоши. И станут еще красивее, когда загорятся. Глаза Шерлока кажутся покрытыми тонкой коркой льда, я предпочел бы увидеть в них пламя. — Тридцать пятый сонет, например, подходит к настоящему моменту, — добавляет Шерлок, подумав. Он мог бы придумать что-то поинтереснее, но задает самый скучный для настоящего момента вопрос: — Хорошо, тогда скажи, что ты еще собираешься сделать ради меня? — Пока что я собираюсь просто жить. И не только ради тебя. Знаешь, при других обстоятельствах я бы удивился тому, насколько ты разочарован. Я ожидал хотя бы двадцать седьмой, но тридцать пятый! У тебя что, появились… эмоции? — Они есть у всех, но кто-то любит их демонстрировать, а кто-то нет. Что скажешь по поводу сто сорок седьмого? Жаль, что ты перестал жить ради меня. Было весело. По поводу сто сорок седьмого сонета я мог бы сказать многое, но предпочел не демонстрировать лишние эмоции. — Жизнь ради кого-то не входит в мои планы, Шерлок. Держи в ответ десятый. — Я предпочел бы сыграть для тебя на скрипке вместо того, чтобы перекидываться цифрами, не цитируя сами стихи. Я мог бы сыграть что-то из классики. Может быть, воспользуемся каталогом работ Баха для дальнейшего разговора? — Может быть, мне нравится тебя слушать. Это как «звучать через себя», per se sonare. Музыку ты словами не передашь. Какой следующий сонет? — Сто второй, если угодно. Я могу передать музыкой мысль, ты уловишь, я уверен. Шерлок может передать мысль даже цифрами. И сейчас его мысль пытается пробиться через мое наигранное равнодушие, как солнечные лучи в трещину телефонной будки. Но во мне нет трещин. — Надо же, какая зрелость чувств. Стало яснее. Мой ответ — восемьдесят первый. — Сто седьмой. Я вижу, ты заскучал. Если тебя не устраивает Бах, то можно обратиться к каталогу Кёхеля. — Сорок четвертый или пятьдесят третий. Не хочу выбирать между Бахом и Моцартом, пойми меня правильно. — Сорок четвертый мне понравился больше. Шестьдесят первый. Тогда, я надеюсь, ты захочешь выбрать между танго и вальсом, — Шерлок все еще думает, что может навязать мне свои правила. «Далеко от меня, слишком близко к другим?» Как интересно, Шерлок. — Что тут выбирать? Танго — то волны, то штиль, ведение-следование, даже ошибку можно подать как импровизацию. И переходы между полутонами, холод-жар. Я знал, что ты выберешь сорок четвертый. Как же скучно! Я держу сигарету так, чтобы дым шел в другую сторону. Я хочу бросить свою сигарету сверху на сигарету Шерлока, но в этот момент он пинает свой окурок. Он предугадывает мои действия играючи. Я делаю вид, что меня это забавляет. — Разве ты скучал, когда придумывал загадки для меня? — спрашивает Шерлок, старательно не глядя в мою сторону. — Или, быть может, ты скучал, когда сочинял шарады для кого-то еще? Ты ближе к окружающим, чем тебе кажется. Тебе нужны зрители, хотя бы один, но нужен. Тебе нужно внимание. — Придумывать загадки только для тебя тоже скучно. Тридцать третий, и не так уж я и близко к другим, как, к примеру, ты. Но они нуждаются в тебе не так, как ты в них, вот в чем разница. — В последнее время дистанция увеличилась, ты прав. Я бы ответил сто восьмым, Джим. Но я уже понял, к чему ты клонишь. Последним будет первый или сотый, десятый уже был. Разумеется, он понял. Легко сложить цифры в номере сонета, чтобы разгадать обратный отсчет. — И что бы ты выбрал? Первый или сотый? Будет твоя очередь. Ты начал, тебе заканчивать. — Предлагаешь закончить такую восхитительную встречу взрывом несчастной телефонной будки? — Почему же будки? — я делаю вид, что ужасно удивлен. Будка выглядит живее, чем когда мы с Шерлоком начали перебрасываться номерами сонетов Шекспира. Она перестала сиять мертвенной краснотой, тень от облаков сделала ее блеклой. Шерлок следит за моим взглядом, очень внимательно, затем что-то вспоминает и шарит по карманам. — У тебя не найдется еще одной сигареты? — У меня была только одна. Он забирает мою сигарету, которую я по-прежнему держу, наши пальцы соприкасаются. Его рука такая же холодная, как моя. Холод-холод — это не танго. Он так жадно затягивается, словно прилетел с планеты, где дышат никотином вместо кислорода и, наконец, выдает вердикт: — Я бы выбрал сотый сонет. Это хороший ответ. Он сулит возобновление. Нет, не вражды. И даже не дружбы. Той особой связи между нами, когда лед и пламя обитают рядом. — Пой для того уха, которое ценит твои песни и сообщает твоему перу и мастерство, и тему, — у Шерлока красивый голос, я не лгал ему, говоря, что мне нравится его слушать. Но, как и в музыке, он предпочитает обрывки цельному произведению. Но это больше не проблема. Я нажимаю на кнопку три раза, и вересковая пустошь вспыхивает заревом. В мире забытой игры мы могли бы встретиться на другой стороне, но Шерлок предпочел вытянуть меня на эту. В следующий раз можно воспользоваться каталогом работ Баха или Моцарта — тут уж как решит Шерлок. За мной остается выбор места встречи.